Человек-примечание. Драматург и актриса – как это было близко Степановой. И как далеко – ведь те далекие жизни осуществились в полной мере. Шоу написал десятки пьес, Стелла играла в них. Никакие диктаторские рыла не вмешивались в их судьбу. Война, потеря близких – все это коснулось и Шоу и Кэмпбелл, ведь жизнь, даже самая блистательная, всегда трагична и заканчивается у всех одинаково. И все-таки на британском острове участь драматурга и актрисы вышла совсем иной, чем на русских просторах.
Он. Николай Эрдман умер в 1970 году, в бедности и забвении. Его знали и чтили немногие друзья, сохранившие память о великолепном остроумном человеке, прирожденном драматурге… «Самоубийцу» поставили в России почти через шестьдесят лет после написания.
Она. Когда умер Николай, я была на гастролях.
Он. Не приехала.
Она. Нет.
Человек-примечание. Надо жить…
Она. Ангелине Степановой было суждено прожить без малого девяносто пять лет – она умерла 17 мая 2000 года. Когда она шла коридорами Художественного театра, люди невольно трепетали от страха и почтения – шла живая история театра, великая актриса, женщина с несгибаемой волей и железным характером.
Он. Лина-Линуша, моя Худыра, мой Пинчик…
Она. Прожив долгую жизнь и вспоминая разные ее периоды, не могу найти ничего похожего на ту молодую порывистость, бесстрашие, безудержную смелость в преодолении преград, стремление к самопожертвованию… Это бывает раз в жизни, это удел молодости!
Человек-примечание. Так Степанова комментировала свою переписку с Эрдманом в старости.
Он. А за мной пришла «великая усталость», о которой я писал в молодости.
Она. Может быть, она пришла оттого, что ты…
Он. Что – я?
Она. Ничего, Коля, ничего…
Человек-примечание. И в завершение нашего представления, мы можем сказать с уверенностью: удивительно разнообразно, интересно и долго люди любили и мучили друг друга в первой половине двадцатого века!
Он и Она (напоследок поют).
Шумит ночной Марсель
В «Притоне трех бродяг»,
Там пьют матросы эль,
Там женщины с мужчинами жуют табак.
Там жизнь не дорога,
Опасна там любовь,
Недаром негр-слуга
Там часто по утрам стирает с пола кровь.
Трещат колоды карт,
И глух червонцев звук.
В глазах горит азарт,
И руки тянутся невольно к поясам, как вдруг…
В перчатках черных дама
Вошла в притон так смело
И негру приказала:
– Налей бокал вина.
Средь шума, гама, драки
За стол дубовый села
И стала пить c усмешкою
Совсем одна.
И в «Притоне трех бродяг»
Стало тихо в первый раз,
И никто не мог никак
Отвести от дамы глаз.
Лишь один надменный взор
В плен той дамой не был взят:
Жак Пьеро, апаш и вор,
Пил вино, как час назад.
Скрипку взял скрипач слепой,
Приподнес ее к плечу.
– Что ж, апаш, станцуй со мной,
Я танцую и плачу.
Шумит ночной Марсель
В «Притоне трех бродяг»,
Там пьют матросы эль,
Там женщины с мужчинами жуют табак.
Там жизнь не дорога,
Опасна там любовь,
Недаром негр-слуга
Там часто по утрам стирает с пола кровь…
2010
Жар(«Конечно, Достоевский!»)
Петербург, июнь. Жарко. Молодой человек, очень худой, небритый, в черной кожаной куртке, застегнутой наглухо, идет по городу и что-то бормочет про себя. Иногда он останавливается, жестикулирует, смеется своим интересным мыслишкам.
Тоненькая девушка на высоких каблуках, с длинными темными волосами, облокотилась на решетку канала. Смотрит на воду. В воде жизнерадостно плавают отходы цивилизации.
Ветхий старик в длинном старом пальто, с такой же ветхой собачкой, входит в кондитерскую. Там есть несколько столиков, продают кофе и пирожные. Старик, ни на кого не глядя, садится за столик, вынимает из кармана сверток с печеньем, неряшливо ест. Собака беззвучно лежит у него в ногах.
Звонят колокола Владимирской церкви. Подъезжает такси, из него выходит красивая, дорого одетая женщина с печальным лицом. Перекрестившись, отправляется в церковь.
Чумазая девчонка схватила у торговки с лотка грушу и убежала. Торговка ругается вслед.
Пьяная мамаша ведет за руку ребенка лет десяти, мальчика. То есть скорее он ее ведет, тянет домой. Хорошо, что пешеходная зона, и мамаша может выписывать ногами кренделя, не опасаясь машин.
– Федька, черт! Здорово, пропащий! – на худого молодого человека в кожанке налетел гладкий, веселый, увесистый. – В прошлом году всем классом собирались, тебя не было, в позапрошлом не было, звонили – ни фига. Ну, что, как дела-делишки? Ты же вроде в университете? На каком курсе? Что, давай пошли, тут за углом, отметим встречу, а? Года четыре не видались, да? Ты чего тормозишь – не узнал меня, что ли? Я Максим, Максим Травкин. Помнишь, как ты меня ненавидел в десятом классе? Руку мне прокусил – во, гляди. На всю жизнь отметина осталась. Пошли, пивка дернем, а?
Несмотря на то, что Федя ничего не отвечает ни на одну реплику Максима, тот его тянет в подвальчик, и Федя идет.
Старик задремал в кондитерской.
– Эй, дед! – тормошит его уборщица. – Давай домой иди. Хватит тут сидеть. Тут люди сидят, а ты тут… – Заснул, – объясняет она посетителям. – Ну что ты будешь делать. Давай, давай, собирайся.
Две девушки, жующие пирожные, одна вертлявая, модная, стройная и другая – полноватая, но привлекательная, румяная, с длинной косой, вступились за деда.
– Да что он вам, мешает? – сказала та, что с косой. – Пусть посидит.
– Может, он голодный, – добавила модная. – С голоду спит. Вон какой старый. Еще неизвестно вообще, что с нами будет в таком возрасте.
– Ничего он не голодный, – говорит продавщица. – Мы ему и хлеб даем неликвидный, и печенье, и кофе сколько наливали. Это наш дед, известный.
– Он давно к нам ходит, – подтверждает уборщица. – А мы тоже не без креста, правда, Лариса?
Старик очнулся, смотрит перед собой без выражения.
Красивая женщина с печальным лицом ставит самые дорогие свечи перед образом Божьей матери, что-то шепчет, плачет.
Пьяная мамаша уморилась, села на скамейку. Мальчик сел рядом.
– Ладно, мама, ты посиди, отдохни, и пойдем. Что хорошего? – кот с утра некормленый. Вот он мяучит дома.
– Мяучит, – говорит мамаша. – Кто мяучит?
– Кот наш, мама, дома один, кот голодный.
– Съели кота? – поражается мамаша. – Бабка мне говорила… двух котов съела… в блокаду.
– Мам, пойдем домой.
– Да, Юрочка, сейчас пойдем. Один маленький секунд!
Чумазая девочка, сперевшая грушу, ест ее и насмешливо, но и не без сочувствия, смотрит на мальчика и маму.
Тоненькая девушка все глядит на воду. Рядом останавливается бравый малый, в расхристанном виде и сильном подпитии. Мочится в канал. Девушка оборачивается в удивлении. Ее лицо кривит мучительная судорога, почти рвотный спазм.
– О! Пардон, мадам. Культурная столица… кругом памятные места… ни одного туалета, пардон! Не заметил! Пьян, свински пьян и счастлив. О, как давно, как давно не был я в Санкт-Петербурге. Принимай меня, священное чудовище! Не уходите, мадам… мадемуазель… барышня… сударыня! Неужели, неужели вас зовут Настенька?
– Нет, – сердито отвечает девушка. – Никакая я вам не Настенька. Совсем уже. Делает прямо в канал и еще пристает.
– Выродок, – согласился мужчина. – Я выродок. Что делать – вот она, дегенерация! Еще лет на пятьдесят хватит! Да здравствует великая и могучая русская дегенерация! Боже, как хорошо. Нам уже никуда не надо, понимаете? Не надо нести миру новое слово. Не надо жилы рвать. Книг писать не надо – их никто читать не будет. Новый небывалый социальный строй выдумывать – не надо. Христа русского изобретать – тоже не надо. Мы наконец можем от души пожить. Как кому при… при… как бы это цензурно сказать – прикольнется.
Девушка решительно поворачивается и уходит.
– Не уходи, прекрасное привидение! – кричит бравый малый. – Возьми меня в свой классический текст!
Старик вдруг понял, что им недовольны, стал поспешно собираться, запихнул остатки печенья в карман, толкает собаку. Девушка с косой (Варя) говорит подруге:
– Ксана, давай купим ему что-нибудь.
– Давай, – соглашается Ксана. – У меня тридцать рублей осталось.
– Дора, Дора, – кличет старик свою псину. – Дора…
– Дедушка, возьмите, – Варя протягивает старику коржик. Тот не замечает, наклонился к собаке. – Дора, Дора…
– Ой, – говорит Варя. – Ой, собачка…
Уборщица наклонилась, пошевелила собаку – та мертва.
– Дед, все, померла твоя собака. Не дышит.
– Дора, Дора, – продолжает звать старик.
– Маша, что там такое? – спрашивает продавщица.
– Собачка не дышит, – говорит расстроенная Варя с коржиком в руке.
Из разных углов кондитерской стекаются люди, осматривают происшествие.
– Да всё, всё, – машет рукой уборщица. – Кранты. Ну, жалко не жалко, давай, дед, уноси собаку. У нас люди кушают. Чего там. Старая такая. Я бы сама так померла с удовольствием – лег и не встал.
– Дедушка, мы вам поможем, – говорит Варя. – Отнесем вашу Дору куда скажете.
Старик потрясенно смотрит на окружающих. Потом встает и выходит из кондитерской.
– Больной дед, не соображает ничего, – подводит итоги уборщица.
Федя и Максим в пивной.
– Да, здесь простенько, – говорит Максим, – но пиво дают правильное. Сухарики будешь? Ну, значит, откосил от армии, официальный диагноз имею – МДП. Во как! У тебя, наверное, реальный МДП, а у меня зато справка есть. МДП нет, а справка есть. А у тебя МДП есть, а справки нет. Ха-ха-ха! Работаю в папашином бизнесе. Помнишь папашу? Он тебя убивать приходил, когда ты мне руку прокусил. Он еще толще стал, ха-ха-ха! Сволочь вообще. Но фишку рубит.