– Короче, вот ваша собачка, а мы пошли, – заключила Ксана.
Старик встал, прошел к круглому столу, жестом пригласил девочек присесть.
– Вы пионеры? – спросил он. – Или нет – комсомолки? Позвольте записать ваши имена и адрес вашей школы. Я сегодня же направлю благодарность.
Ксана фыркнула. Варя посмотрела на нее строго.
– Нет, господин Браун, мы уже учимся в высших учебных заведениях. Я могу оставить вам свою визитку. Пожалуйста.
– Благодарю. Еще одна просьба: пожалуйста, эту сумку… возьмите и…
– Закопать где-нибудь? – спросила Ксана. – Мы сами хотели, но надо было хозяина спросить.
– Вы совершенно правы. Всегда следует спрашивать хозяина. С юридической точки зрения вы поступили грамотно.
– А вы юрист? – полюбопытствовала Варя.
– Закончил университет в двадцать третьем году. Адвокат Браун, к вашим услугам.
Ксана что-то считает в уме и смотрит ошарашенно.
– Я девятьсот первого года рождения, – говорит Браун.
– Я запутался, – с тоской объясняет Максим невозмутимому Феде. – Надо взять себя в руки, и все. Да, я люблю Лерку, ну и что? Любить одно, а жить другое. Не могу я с ней жить! Душит она меня! А ты с ней не встречаешься? Нет? Она тебя не любит. Смеется над тобой. Этот, говорит, припадочный, в светлых мечтах и в грязных носках! А ты чего в куртке? – сними, жарко.
Тянется к Федору, собирается, что ли, куртку ему расстегнуть. Федор коротко и сильно бьет его по лицу.
– О, ребята уже поговорили, – комментируют за соседним столиком.
Юра выбегает во двор, Эльвиры нет. Он туда-сюда посмотрел – нет. Собрался уходить.
– Русский! – пропел голосок. – За помойкой не смотрел?
Юра бежит к мусорному баку, из-за которого вылезает чумазая.
– Ну чего, беленький, свободен?
– Свободен! – смеется Юра. – Мамка сразу отрубилась.
Идут по городу к рынку.
– Тырить со мной будешь?
– Нет, не могу. Ты давай сама, а я на стреме.
– А нужна мне стрема твоя! Я чисто работаю, два раза только замели. Я такую косметику вчера взяла!
– А тебя ничего… отпускают?
– Да кто с нами будет возиться… с испанцами. Я же не беженка, я в Горелове прописана. В школу хожу… ходила. Тут год пропустила. Тебе сколько лет?
– Полных десять.
– А я старше тебя! Мне в марте одиннадцать было. Ну чего, русский, кушать хочешь? Посиди тут.
Иван и еще двое парней плавают по каналу. Лера машет им.
– Ребята! Хватит! Акция закончена! Нельзя в этой воде долго, шкура облезет!
– Петербург – столица небесной России! – отвечает Иван.
– Да здравствует чистота! – кричит другой парень. – Мы молодые уборщики страны!
– Господин Браун, – говорит Варя, – вам сто четыре года? Это… так нельзя оставлять. Вы, может, старейший житель Петербурга. Я напишу. Я с одной газетой сотрудничаю.
Старик посмотрел на визитку.
– Госпожа… Варвара Панкратова? Благодарю. Простите, что не могу сегодня принять вас как следует. Я… нездоров.
По лицу его вдруг быстро побежали слезы.
– Простите, извините, – забормотали девочки. – Мы пойдем, спасибо. Мы все сделаем. Мы место пометим, вам потом можем показать. До свидания.
Вылетели из комнаты. Старик остался один.
– Дора, Дора, – зовет он. – Дора… Наказание, а не собака. Дора! Ко мне!
Федя на улице, злой. Бормочет: «Гадина… тварь». Заходит в компьютерный центр. Довольно приличный – там даже есть маленькое кафе для общения усталых путешественников. Платит, садится.
Женщина пьет кофе, держа чашку растопыренными пальцами, – сушит лак.
– Везде была, – говорит она Фариде. В Германии, в Италии, в Америке. На юге Франции прожила четыре года.
– Хорошо там? – спрашивает Фарида.
– Хорошо. Только странно: как будто ты уже умер.
– Умер и в рай попал, да?
– Не то чтобы в рай. Куда-то попал. И это уже не ты. Очень хорошо, а на жизнь не похоже.
– В гости приехали? Я говорю – вы в Питер как, погостить?
– Найти одного человечка, – говорит Клара и темнеет лицом. – Мне человечка найти надо.
Эльвира шустро движется по рынку. Тырит она действительно ловко. Иногда вступает в разговор с продавцами, те сами кидают ей помидор или гранат.
Лера и Космонавтов сидят в сквере. Космонавтов разделся до пояса, поливает себя водой из бутылки.
– Это было в тему, – говорит он. – Вы не сходя с места придумали для людей смысл жизни!
– Себе только не могу придумать. Смысл жизни. Я вот целый день по городу ходила…
– И встретили меня!
– Он женится, – говорит Лера каменным голосом. – В августе. Двадцать первого.
– Черт с ним, пусть он женится.
– Нет. Он не имеет права. Он мою жизнь поломал и девочке этой поломает. Девочка хорошая. Я ее ненавижу, но она хорошая.
– Какие варианты? – спрашивает Космонавтов. – Кого надо убить?
– Оставьте эту театральщину. Кривляется как шут. Как не надоест.
– Надоело, – соглашается Космонавтов. – Но что делать! Не могу серьезно с людьми разговаривать!
– Почему?
– Потому что ничего серьезного больше на свете нет.
– Почему?
– Потому, что все серьезное – закончилось. Человек – человек вообще – вырос, сдал экзамены, помните, были всякие экзамены – по религии, по истории, по литературе, ну, всякие, помните, как человечество мучилось. Воевало за веру, создавало империи, строило башни, потрясало сердца глаголом. Ну вот. Человек сдавал экзамены и провалился. И все закончилось. И человек пошел вон. Теперь человек свободен. Никто его больше не тронет.
– Первый раз слышу такую чушь.
– Это не чушь. Это откровение Иоанна Космонавтова! Я последний пророк.
– Но я люблю – значит, любовь осталась? А это что, несерьезно?
– Любви немножко осталось, – соглашается Иван. – Понимаете, человеческий проект постепенно закрывается. (Иван делает соответствующий знак скрещенными руками). Идет эвакуация остатков света. Но женщины задержали эвакуацию любви с лица Земли. Они не соглашались без любви дорабатывать историю. Такие упрямые! Так что ваши страдания, Лера, – на вашей совести.
– Нормально. Хорошее мужское рассуждение. Типа «сама виновата».
Варя и Ксана нашли пустынное место с мягкой землей, зарыли останки. Действовали они руками и столовой ложкой, так что пришлось отмывать руки – тем же способом, что и Космонавтов.
– Спи спокойно, Дора Браун, – подводит итог Варя.
– Сумку вернуть, как думаешь? – спрашивает Ксана.
– Обойдутся, – решает Варя. – Ну вот. Семь часов. В семь часов он туда и приходит. Почти каждый день.
– Пойдем. Я должна наконец посмотреть на него. А ты видела, он в чате сидит или что?
– Не знаю. Боюсь, всего боюсь. Такое лицо! Ну, я так представляю себе Раскольникова. Романтический тип красоты. С демоническим оттенком. Худой, черный. Видно, что безумно умный и ужасно несчастный. У него есть в прошлом какая-то тайна…
– Главное – не было б там наркоты, вот что, – говорит Ксана. – Худой, несчастный… Это все. Это даже не думай.
Девочки идут по городу.
– Варя, я не понимаю, чего ты тормозишь? Подойди, улыбнись, спроси что-нибудь. Или лучше – попроси помочь. Пригласи на чашечку кофе. Он тебя спросит, например, а кто ваш любимый писатель? А ты ответишь: конечно, Достоевский!
– Тоже много ума не надо ответить – «конечно, Достоевский». Как я его боюсь, ты бы знала! Классический невроз. Сама создала сверхценную идею из недостатка информации и сама же теперь дрожу. Я веду дневник наблюдений над своей женской природой.
Уже есть сто тысяч знаков с копейками. Может быть сенсацией, если опубликовать.
Девочки подходят к компьютерному центру, где сидит побивший Максима Федор.
– Господи, помоги, – шепчет Варя.
Женщина расплатилась в парикмахерской, собралась уходить.
– А вы как работаете? – спрашивает она администраторшу.
– С девяти до девяти, – отвечает та. – Пожалуйста, приходите. Лучше записаться, вот телефончик наш. У нас и косметолог есть. Солярий по реальным ценам. Приходите на целый день. Когда женщина занимается собой, у нее всегда улучшается настроение.
– Я всю жизнь только и делаю, что занимаюсь собой, – невесело улыбается Клара. – Не помогло мне это, девочки. Спасибо.
Клара уходит.
– Красивая была в молодости женщина, правда? – спрашивает администраторша Фариду. – На эту похожа… ну, в старой «Клеопатре», помнишь?
– Элизабет Тейлор.
– Ну вот. Ох ты, неизвестно, что с нами будет через двадцать лет… И сейчас-то мужика хорошего не найти…
– Непонятно, что она к нам пришла. Такие, с такими кольцами, в другие места ходят. У нее что-то случилось, – говорит Фарида. – Я же по рукам чувствую. Руки взяла – меня как прямо ударило. Надо было ее задержать, поспрашивать. Вот куда она такая пошла?
– Да ладно. Богатая, не пропадет. Ты про нее не волнуйся, ты про себя волнуйся.
Фарида задумчиво качает головой.
Юра уже заскучал возле пустых ящиков, когда появилась Эльвира.
– Э, беленький, не спи – замерзнешь. Ну, чего хочешь?
– А где? – спрашивает Юра. У Эльвиры в руках ничего нет.
– Где-где! У меня секретик в юбке есть.
Показывает большие карманы – пришиты изнутри к поясу пестрой двойной юбки.
Выгружает Юре на колени дары природы.
– Сама придумала, пришила. Мамка ничего шить не умеет. А мне так нравится! Я когда журналы смотрю модельные, думаю – ну и что, я бы лучше сделала. Просила чертей: купите машинку. Семь тысяч всего.
– Всего! – смеется Юра. – У нас с мамой на месяц четыре тысячи на двоих.
– Плохо. А огород есть?
– Нет. У бабки есть, но она нам редко что дает. Огурцы с плесенью, варенье, знаешь, старое, с позапрошлого года. Жадная, не любит нас.
– А вы, русские, все не любите друг друга. Связки у вас нет.
– А цыгане любят?
– Я не цыганка, – сказала Эльвира, кусая гранат. – Честно.
– Чеченка? – с некоторым страхом спросил мальчик.