— Только сказала, что я присутствовала при забое. Но там этим никого не удивишь. К тому же ты сама говорила, что на Ямайке…
— Неважно, — перебила мама. — Отвезу тебя к бабушке. Она сегодня не работает. А мне нужно вернуться в библиотеку. Сейчас мне некогда с тобой разбираться.
— Пожалуйста, не надо к бабушке! — взмолилась я. — Мы ведь живем на соседней улице. Если что-нибудь случится, я могу ей позвонить.
— От твоего нежелания ехать к бабушке мне еще больше хочется отвезти тебя туда. Пристегнись.
Прежде чем оставить меня перед дверью, мама велела мне пересказать бабушке все те байки про свиную голову, что я наплела одноклассникам и друзьям.
— И попробуй только смолчать, — пригрозила она.
Признаться бабушке было несложно, а вот результат этих откровений заставил меня кинуться в гостевую комнату и рухнуть ничком на кровать, зарывшись лицом в подушки с цветочками, аккуратно разложенные у изголовья. Даже через закрытую дверь я слышала, как бабушка звонит всему честному люду нашего района и живописует мои прегрешения.
— Вот ведь постреленок, — жаловалась она двоюродной бабушке моей подруги Рошель. — Я завсегда ей твержу: «Слишком уж много ты на себя берешь, гляди, как бы не надорваться!» И ведь еще совсем крохой была, а уже выдумывала всякую небывальщину! Мать ни в жисть не дала бы ей резать свинью, моя дочь не умалишенная какая!
И конечно, родители моих друзей все им рассказали, но те, само собой, даже не удивились. Когда по пути в магазин я наткнулась на дворовую компанию, подружки повели себя соответствующим образом.
— Привет, Кара, — поздоровалась Джордан, посасывая фруктовое мороженое.
— Мы собираемся пробраться в школу и залезть на крышу, — сказала Рошель. — Хочешь с нами?
— Нет, спасибо.
— Я же говорила, что она откажется, — заявила Анита, с ухмылкой проходя мимо и намеренно толкая меня плечом. — Трусиха!
После маминого визита в школу я опасалась, что мисс Голд уличит меня во лжи перед всем классом, но и два дня спустя мне еще задавали вопросы про Хановер. В итоге я стала повторять прежнюю историю без новых подробностей; я больше не наклонялась поближе в одних местах повествования и не повышала голоса в других, не понижала тон до шепота, чтобы напугать, и не таращила глаза в расчете на судорожные вздохи. Как-то на перемене я прислонилась к стволу огромной ивы во дворе, наблюдая, как мальчишки играют в «полицейских и разбойников», а несколько девочек пытаются сесть на шпагат, до боли растягивая ноги. Через пару минут я заметила, что ко мне направляется Анна-Мэй в сиреневом вельветовом комбинезоне. Сегодня она вплела в свои французские косички сиреневые ленточки, которые, пересекаясь крест-накрест, ныряли между прядями и туго скрепляли их. Она прислонилась к дереву рядом со мной.
— Никогда не видела тебя одну. — Голос у нее был куда мягче, чем я думала. Даже слишком мягкий для живодерки.
— Просто захотелось посидеть отдельно.
— Но ты ведь стоишь.
— Ну да, — сказала я.
— Ну да, — повторила она.
Некоторое время мы обе молчали, что показалось мне необычным, но никакой неловкости не было. Молчание даже умиротворяло. В тишине я смогла погрузиться в себя, услышать собственное дыхание и подумать.
Потом я взглянула на Анну-Мэй и впервые заметила, что кожа у нее светло-кремовая, а глаза зеленые. Держа руки глубоко в карманах, она медленно подняла голову и прижалась затылком к дереву, отчего чешуйки коры посыпались ей на волосы. У меня не возникло никакого желания сочинять безумную историю, чтобы привлечь ее внимание, или что-то изображать из себя. Хотелось просто поговорить с ней.
— Наверно, ужасно смотреть, как умирают котята.
— В первый раз их было шестеро. Меня вырвало, — призналась она.
Я представила, каково это — видеть, как существо размером с ладошку окунают в реку и удерживают под водой.
— Знаешь, а я ведь ничего такого не делала, — сказала я. — В смысле, не убивала свинью. Выдумала все.
Анна-Мэй улыбнулась:
— Вот и славно.
— Правда?
— Правда.
Прозвенел звонок, и школьники дружно застонали, застигнутые посреди игры, — теперь придется ждать до большой перемены, а тогда кто-нибудь обязательно потребует переиграть свой ход или начать все сначала. Мы с Анной-Мэй молча зашагали к ближайшим школьным дверям, переступая через катящиеся к забору теннисные мячики, оставленные мальчишками, которые сражались в «вышибалу» всего пару минут назад.
Метель
В конце третьего урока, перед самым обедом, директриса Каррингтон объявила, что из-за грядущей непогоды всех учеников распускают по домам. Сейчас улицы были едва припорошены снежной пылью, похожей на сахарную пудру, а тротуары обрамляли крошечные сероватые холмики высотой всего по щиколотку, но вскоре после полудня ожидался шквалистый восточный ветер, способный выворачивать деревья с корнями, и обильный снегопад, о котором все так мечтают под Рождество. Во время такой метели за круговертью снежинок не видно неба, а машины ползут по шоссе с черепашьей скоростью в беспросветной белизне. Потому-то директриса заранее отправляла нас по домам, пока мы не застряли в школе и не разгромили ее до основания.
— Ура-а-а! — радостно завыл весь класс. Даже я вместе с остальными в упоении колотила кулаками по парте. Объявление застало меня на углубленных занятиях по французскому у мадам Риццоли, и я бы обрадовалась даже землетрясению, только бы избежать дальнейших мучительных попыток изложить свои мысли на чужом языке.
— До-мой! До-мой! До-мой! — скандировали мы.
— Taisez-vous![3] — прикрикнула мадам Риццоли, уперев руки в бока. — Вы уже восьмиклассники, вот и ведите себя соответственно!
Мы сжали улыбающиеся губы, и плечи у нас затряслись от беззвучного смеха.
— Домой. Домой. Домой, — упрямо шептали мы.
— J'ai dit taisez-vous![4]
Из громкоговорителя все еще звучал искаженный помехами голос директрисы Каррингтон:
— Если в младших классах у вас есть братья и сестры или родители просили учителей в случае непогоды оставлять вас в школе, отметьтесь в канцелярии. Остальные свободны.
Мадам Риццоли повернула голову от радиоприемника:
— Итак, собирайте свои вещи и одевайтесь. À demain[5].
— À demain, — повторили мы.
Ученики ринулись к двери, пихая друг друга в стремлении побыстрее вырваться на волю. Я подождала у своей парты, пока толпа рассеется и я смогу спокойно, никого не расталкивая, выйти из класса: спешить мне было некуда. В коридоре меня догнала Рошель: вся наша компания собиралась к ней домой, и она спросила, пойду ли я.
— Не могу. Мама записала меня на продленку, — ответила я.
— Ну и что? Уйди, и все. Училкам нет никакого дела до того, чем мы занимаемся.
Остальные наши подруги — Анита, Джордан и Аишани — уже забирали из шкафчиков свои вещи. К нам подошла Анита, собирая выпрямленные волосы в высокий пучок на затылке:
— Брось, Рошель, ты же знаешь, что она все равно не пойдет. Мамочку боится. Ей не разрешают даже выскочить в магазин через дорогу, чтобы в обед пирожок купить.
— Кара, я живу всего через две улицы от тебя, — напомнила Рошель, — так что приходи.
Я бывала дома у Рошель только в присутствии ее матери и не дольше пары часов: мама всегда забирала меня гораздо раньше, чем расходились остальные девочки. И как назло, каждый раз, когда за мной приезжали, мы с подругами занимались чем-нибудь интересным: играли в «правду или желание», смотрели фильм ужасов по телевизору или бесили соседей, звоня им в дверь и убегая. На следующий день девчонки со смехом вспоминали забавы, которые я пропустила. А когда я улыбалась вместе с ними, смотрели на меня с удивлением: «А ты-то чего лыбишься? Тебя там даже не было». Подруги продолжали хихикать, а я, кусая губы, наблюдала за ними. Чтобы не выпасть из круга избранных, необходима известная толстокожесть: способность стерпеть обиду ценилась не меньше умения ехидничать.
Аишани и Джордан одновременно повернули головы в мою сторону.
— Ну так что, Кара? — спросили они. — Идешь?
— Давай, — стала подбивать меня Рошель. — Ты вечно трусишь.
Никого из взрослых, которые могли меня засечь, в коридоре не наблюдалось, да и вообще Рошель не врала: здешним учителям было плевать на тебя, если ты не из их класса. Не то что в моей прежней школе в центре города, на Ферндейл-авеню, где зорко следили за учениками. Мне пришлось буквально умолять маму перевести меня подальше от злобных одноклассников, которые насмехались над моими пухлыми губами и таскали меня за кудряшки, и устроить в школу в нашем районе, где учились все мои подруги из соседних домов.
«И только попробуй влипнуть в какую-нибудь историю, мигом вернешься в центр, — пригрозила мать. — Даже если просто завалишь контрольную по математике. Ты меня поняла?» — «Да, мамочка».
Потирая ладонью шею, я взглянула на лестницу, ведущую в канцелярию.
— Я же говорила, что она останется, — ухмыльнулась Анита.
И вдруг мне ужасно захотелось стереть эту ухмылку с ее лица, и я заявила:
— Да плевать. Пойдемте.
Под взглядом прищуренных глаз Аниты я открыла свой шкафчик и начала собирать вещи. Кроме нас, все уже ушли. Рошель и остальные девчонки сбились в кружок: каждая в короткой зимней куртке с отделанным мехом капюшоном, свежевыпрямленные волосы распущены или собраны в хвост, джинсы в облипку заправлены в высокие замшевые ботинки. Я среди них выглядела чучелом: кожа да кости, слишком большой рот, — а подруги уже начинали приобретать формы, которые так нравятся парням на Островах, и умели вскидывать брови с игривым любопытством, привлекающим внимание мальчишек.
«Ну и вертихвостки, — ворчала моя мама. — Рано или поздно кто-нибудь из них залетит, вот увидишь».