ства изделий из фарфора. Сама маркиза нашла время для того, чтобы поучаствовать в выборе форм и красок для будущих изделий. Позднее редкий розовый цвет фарфора получит название в ее честь – «Rose Pompadour». Имение, в котором была построена фабрика, называлось Севр. Так появился знаменитый севрский фарфор.
Маркиза любила театр и сама участвовала в представлениях придворной труппы. Камерный театр был открыт ею в 1747 году в Версале. Первым спектаклем его стал «Тартюф» Мольера. В числе актеров была и маркиза. Она играла так, что сам король пришел в восторг и сказал своей фаворитке: «Вы самая очаровательная женщина во Франции!»
Обязана Франция маркизе и тем, что по ее инициативе в Париже была основана Военная школа для сыновей ветеранов войны и обедневших дворян. Когда денег, выделенных для строительства этой школы, оказалось недостаточно, маркиза Помпадур пожертвовала на завершение строительства немалую сумму из своих личных сбережений. Кроме того, для его финансирования король, по совету маркизы, обложил налогом любителей игры в карты.
Начиная с 1777 года новое учебное заведение стало принимать для обучения кадетов из провинциальных военных училищ. Именно сюда в октябре 1781 года прибыл на обучение 19-летний кадет Наполеон Бонапарт.
Умерла Жанна довольно рано. Ей исполнилось всего 43 года, когда она почувствовала недомогание во время одной из поездок и потеряла сознание. 15 апреля 1764 года маркизы не стало. Скончалась она в Версале. Похоронили ее в усыпальнице парижского монастыря капуцинов. Но могила маркизы Помпадур не сохранилась. В начале XIX века монастырь снесли, и сейчас на его месте находится улица де ла Пэ.
28 сентября 1755 года.
Остров Святого Иоанна
Реми Мишо, английский шпион
Доставившего меня поближе к берегу корабля его величества «Badger»[39] уже не было видно на горизонте. Да, кораблик этот хоть куда, маленький, верткий… Еще недавно он назывался «Сен-Дени» и ходил по Красному морю под французским белым флагом с золотыми лилиями – но, согласно договоренности о сдаче форта Гаспаро, все патрульные корабли достались победителям.
Глинистый пляжик, на который я высадился, был известен немногим. С обеих его сторон возвышались утесы, на которые был столь богат южный берег острова Святого Иоанна, а найти вход в бухточку ночью было ох как непросто, особенно в почти безлунную ночь – если не знать местные течения. А теперь мне предстоит небыстрый путь на север, подальше от входа в залив Ля-Жуа, где мне придется пересечь искомый залив в этом самом каноэ. И я, чуть передохнув, прицепил одноместное каноэ к самодельному кожаному рюкзаку, повесил весло на одно плечо, ружье на второе и потихоньку захромал в глубь острова.
Именно что захромал – в прошлый раз я еле ушел от преследования – пуля прошла по касательной, но вырвала клок мяса из правой икры. Четверо моих спутников погибли сразу, а пятый сумел догрести до все того же «Барсука», но позднее умер от лихорадки. Так что на этот раз я высадился в одиночку – и намного восточнее, чем в первый раз.
Заночевал я в полутора лье к северу от Порт-ля-Жуа, в небольшой рощице, куда я затащил и каноэ – ведь возвращаться мне придется таким же образом. Поспав около трех часов, я вскочил еще до рассвета и направился в столицу острова.
На всякий случай одет я был в одежду простолюдина и, кроме того, отпустил бороду и взлохматил волосы – вряд ли они про меня что-либо знают, но, как говорится, Бог помогает тем, кто помогает сам себе[40]. И, наверное, не зря – стража у ворот, ранее либо не наличествовавшая, либо заинтересованная лишь в получении мзды от путников, на сей раз денег не потребовала, зато один из них окинул меня весьма неприятным цепким взглядом. Тем не менее меня беспрепятственно впустили в сей город.
Мадам Констанс меня не признала и даже не хотела впускать на порог, пока я не показал ей два экю и не сказал сиплым гнусавым голосом, что слыхал от друга о мадам Севилль и хотел бы ее навестить – с «особыми пожеланиями». Она странно посмотрела на меня:
– Вы, наверное, имеете в виду мадам Селест? А вашего друга зовут случайно не Реми?
– Друг… просил, чтобы я не упоминал его имени.
– Понятно… И сколько же времени вы хотите провести с мадам Селест?
– Два часа. Этого хватит? – и я протянул ей монету.
– С «особыми пожеланиями» – еще два экю, – ответила та. – Проходите. По коридору направо, последняя дверь справа.
В отличие от мадам Констанс, Селест меня узнала сразу.
– Ну вы и вырядились.
– Ты лучше скажи, есть у тебя информация, или я зазря сюда пришел.
– Есть. Вот только сначала покажи деньги.
Я выудил из-за подкладки куртки луидор, покрутил его между пальцами и положил обратно.
– Хорошо. Значит, так… – И она принялась рассказывать и про новости от ополчения, и про англичанина, который работает на русских. А потом и про то, что она узнала от этого предателя: – Когда я у него спросила, как часто он будет ко мне приходить, он сказал, что до января как минимум – пока лед не станет достаточно прочным.
– Я и сам бы догадался, что они ждут ледостава – иначе они понесут серьезные потери от действий патрульных кораблей в Красном море. И за это ты хотела пол-луидора?
– Но вы же не знали, что они вообще собираются нападать.
– Нет…
– Это не все. Я его так невзначай спросила, не попадут ли они в мои родные места.
– А это где?
– Гаспаро. Он сказал, что форты на перешейке – слишком крепкий орешек, так что пойдут туда, где несет службу лишь колониальная милиция.
Я дай ей луидор, который она бросила в свою шкатулку, после чего использовал ее так, как привык. А затем как бы невзначай спросил:
– Слишком уж ты складно все мне рассказала. Как будто тебе кто-то все это подсказал.
По мимолетной заминке и тени испуга на лице я понял, что так оно и было. Она пыталась поклясться, что не виновата ни в чём, но я ударил ее под дых, а затем задушил. Получилось не сразу, слишком уж много жира было на этой шее. Правда потом у меня появилась запоздавшая мысль, что зря я это сделал – мне еще надо было уйти из города. Но, с другой стороны, я оплатил два часа – а провел у нее хорошо, если час, и хватятся её нескоро.
Достав шкатулку, я ссыпал в кошель все, что в ней было – а было там, кроме луидора, полдюжины серебряных монет, не более того. Похоже, что у нее была более серьезная заначка в другом месте, но искать её времени не было. Труп я уложил на кровать и накрыл простыней – на первый взгляд подумают, что она спит. А затем тихонько вышел в коридор, в котором, к счастью, никого не было, и направился к задней двери. Она даже не скрипнула – мадам Констанс всегда следила за тем, чтобы петли были хорошо смазаны.
Я почти дошел уже до самых ворот, как кто-то неожиданно схватил меня за руку и закричал:
– Вот он! Вот он! Реми Мишо. Это он надругался над мальчиком у нас в Вильбоне! Держите его!
Во мне все вдруг похолодело – я узнал своего соседа Рене, дядю того самого мальчика. Я попытался вырваться, но меня уже держала дюжина рук. Меня повалили на землю и начали избивать. Неожиданно раздался чей-то громкий и властный голос:
– Что здесь происходит?!
Кто-то из тех, кто чинил надо мной расправу, рассказал про историю пятилетней давности. Увы, это была чистая правда – меня тогда избили и заперли в сарае, пообещав на следующий день повесить. Как я оттуда выбрался, до сих пор не знаю – но я чувствовал тогда, что нужно ползти как можно дальше. Меня бы все равно поймали – как потом оказалось, они во все стороны разослали погоню, – но неожиданно меня подобрал на дороге какой-то благообразный человек и спрятал в ящике для багажа своей кареты.
А когда он въехал в деревню, то его спросили, мол, доктор Пишон, не видали ли вы такого-то человека? И рассказали, за что меня собирались повесить. Тот повозмущался вместе со всеми, но меня не выдал. Я еще подумал, что он тоже мужеложец, а после того, как доктор, когда мы отъехали подальше от моих родных мест, осмотрел меня и принялся за лечение, моя уверенность окрепла. Оказалось, впрочем, что нет – подобные забавы его не прельщали. Вместо этого он предложил мне работать на него. И, кстати, неплохо платил.
На мой вопрос, зачем он работает на англичан, он ответил, что и ему соплеменники нанесли кровную обиду. Единственным условием его было, что я больше не буду заниматься этим с мальчиками – «если, конечно, ты не на вражеской территории».
И все у меня было хорошо до сегодняшнего дня. Впрочем, бить меня перестали, а тот же голос добавил:
– Господа, переверните его. Аристид, ты его знаешь?
– Видал, и не раз. Реми Мишо собственной персоной. Тот самый.
– Господа, мы забираем этого ублюдка к себе.
29 сентября 1755 года.
Красное море у острова Святого Иоанна
Капитан Магомед Исаев, позывной «Ирокез»
Ночь выдалась темная, убывающая луна спряталась за тучи, и мрак был, как у негра в ухе – именно такая ночь была нужна для этой операции, поэтому Хас решил провести операцию, не откладывая в долгий ящик.
Четыре шлюпки медленно и беззвучно скользили по глади пролива по направлению к кораблю, стоявшему на якоре. Не дойдя примерно четверть морской мили, три из них остановились, удерживаемые вёслами гребцов. Четвёртая же, подойдя к «Барсуку» чуть ближе двух кабельтовых, тоже замерла на месте.
Со дна шлюпки поднялись человеческие фигуры. По команде одного из них люди стали быстро намазывать друг друга какой-то мазью. После того, как они закончили это дело, раздалась команда, и фигуры беззвучно перевалили через планширь шлюпки и поплыли по направлению к кораблю.
Вода в Красном море, как французы пафосно окрестили пролив между островом Святого Иоанна и Акадским полуостровом, ничуть не напоминала настоящее Красное море в конце сентября – градусов было, наверное, четырнадцать, не больше. Медвежий жир, которым они намазались перед входом в воду, давал им слабую надежду на то, что они успеют добраться до цели до того, как окончательно закоченеют. Увы, ничего лучше Хас придумать не смог.