Вокруг было тихо, только неумолчно звенело поле.
Очнувшись, Анна почувствовала, что вся закоченела. Суставы словно заржавели, и она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Старуха знала, как опасно засыпать на свежевспаханной земле. «Непременно схватишь горячку. Земля тянет меня в глубину, и не миновать могилы». Анне стало страшно, и, собравшись с силами, она села. Вдруг ей показалось, что она видит деревья, сверкающий Теуз, людей за плугом. Старуха протерла слепые глаза. Нет, это только видение. Анна попробовала ползти, приподнимаясь на руках, и вдруг натолкнулась на трость. Обрадованная, она вытерла ее юбкой, воткнула в землю и, навалившись всем телом, медленно поднялась на ноги.
Оглядевшись, в надежде увидеть что-нибудь, старуха слабо различила вдали церковь, деревья, телят. Но голод дал себя знать. Анна зашаталась, и все поплыло у нее перед глазами.
— Не упаду! Вот возьму и не упаду, — пробормотала она и изо всех сил вцепилась в набалдашник трости. От радости, что жива и может двигаться, Анна забыла обо всем и сосредоточила все свои мысли на том, чтобы не упасть. Кабы не голод, все было бы хорошо, она могла бы простоять здесь, чтобы прогнать однорукого с его босяками, когда они явятся. Это знамение божье, что она держится на ногах, не падает, истинное счастье.
Под вечер Анну нашел здесь Митру Моц. Старуха спала, опершись на палку. Не зная, где разыскать мать, Эмилия в отчаянии попросила Митру помочь ей, и он обегал все село в поисках старухи, расспрашивая всех встречных. Митру уже совсем сбился с ног, но какая-то молодая крестьянка сказала ему, что видела, как Анна шла к мосту. Эмилия искала мать на другом конце села.
Митру подбежал к Анне и застыл от удивления — лицо у старухи было белым и гладким, как у девушки.
— Тетушка Анна, побойся бога, куда тебя занесло? Старая, больная женщина… Мы искали тебя повсюду, как полоумные, — и я, и госпожа учительница. Что ты здесь потеряла?
Старуха повернулась к нему.
— Есть хочу и устала, — простонала она.
— Как не устать, ежели больная и старая таскаешься по полям. Пойдем, я отведу тебя домой. Барыня совсем голову потеряла.
Митру поднял старуху на руки и медленно пошел к дороге. Он ломал голову, стараясь понять, что заставило Анну уйти из дому. Эмилия ни о чем ему не рассказывала. Она прибежала в слезах, ломая руки. На дороге Митру остановил запряженный волами воз и влез на него, не выпуская старуху из рук. Анна спала всю дорогу и не проснулась даже тогда, когда Митру внес ее в дом и уложил в постель. Эмилия все еще не возвращалась, и Митру побежал за ней.
Но старуха только притворялась, что спит. Довольная, что Митру везет ее домой, она не хотела рассказывать ему о случившемся. Нечего ему совать нос во всю эту историю. Услышав, как во дворе хлопнула калитка, Анна собралась с силами и встала с постели.
«Что я, собака, чтобы умирать под открытым небом? — подумала она. — Порядочные люди умирают в своей постели…» В ночном столике Анна держала наготове две свечи, на случай если смерть застигнет ее врасплох. Старуха зажгла свечи и, накапав воску на спинку кровати, прилепила их там, потом вытянулась поверх одеяла и сложила на груди руки.
Анна чувствовала, как силы оставляют ее, как сковывает холод, медленно поднимаясь от ног к груди. «Прими меня, господи, в царствие твое, сведи меня с детьми моими Тудором, Аннуцей, Палли, Марией, Флорикой, Петре и Фэникой, которых я родила в муках». Перед глазами старухи снова возникла главная улица села. Толпа крестьян с хоругвями медленно движется по дороге, останавливаясь на каждом шагу, чтобы дать покойнице попрощаться с селом. Седой белобородый отец Авраам в золотой ризе уныло тянет «Со святыми упокой…», звенит пронзительный голос певчего Грозуцы. Плачут дети.
Слезы заструились по лицу Анны, потекли за уши. Старухе стало щекотно.
В кухне громко тикали часы с гирями. «Теперь никто их не заводит, кому нужно старье. У этих господ маленькие наручные часики».
Анна долго лежала так, и вдруг ей мучительно захотелось поджаренного свиного сала с луком и хлебом. «Все, с жареным салом кончено, — с грустью подумала она. — Хороши к салу и соленые огурцы — так и тают во рту. В кладовой осталась еще целая банка таких огурчиков… Пойдет теперь на поминки, — недовольно вздохнула Анна. — Господи, как воняют эти свечи, а Лабош содрал по семнадцати лей за штуку… Первейший жулик этот Лабош».
Было уже довольно поздно, когда Эмилия вбежала в комнату с блестящими от слез глазами. Она громко вскрикнула, увидев горящие свечи и мать, лежавшую в постели со сложенными на груди руками.
— Мама! Мамочка! — вскрикнула она и, упав на колени рядом с кроватью, прикоснулась лбом к маленьким сморщенным рукам матери. К ее удивлению, они оказались теплыми. Грудь Анны равномерно поднималась и опускалась. Платье и туфли были покрыты грязью.
— Мама, что с тобой? Боже мой, встань скорей!
— Даже умереть не дадут человеку в этом доме, — проворчала старуха, не открывая глаз.
— Ах, боже мой, мама, что же ты натворила? — рассмеялась сквозь слезы Эмилия. — Старая женщина, а выдумываешь бог знает что… В смертном платье… в таком виде… вся в грязи, разве так можно, мама?
Эмилия потушила свечи, швырнула их под кровать, счистила накапавший воск, потом взяла мать за плечи и усадила в постели.
— Оставь меня, — запротестовала старуха. — Я устала, все кости ломит…
— Ладно, мама, помоги мне раздеть тебя… Подожди, я поставлю воды, чтобы умыть тебя… Мне удалось поговорить с Джеордже по телефону…
— Такого не знаю, не слышала о нем, кто это?
— Мама, мама, землю отдавать не придется. Когда Джеордже сказал об этом в партии, его даже пристыдили, обвинили скорее, что он… вот и забыла кто… Бедненький! Он очень наивный, мама. Я тебе говорила, а ты…
— Не смей меня мыть! — закричала старуха. — Я тебе не покойник. Поджарь лучше сала с луком. Есть хочу.
— Сию секунду… Господи, да ведь ты целый день ничего не ела. Прости за то, что говорю правду, но ты совсем как ребенок. Сейчас приготовлю тебе поесть. От какого куска поджарить?
— Выбери помясистей, — сухо ответила Анна, едва шевеля капризно надутыми губами.
— Я думаю, что тебе не помешает и стаканчик цуйки…
— Выпью. Подай. Да открой ту банку с огурцами…
— Хорошо, мама… Сядь… Подожди, я сниму тебе ботинки. Боже, во что ты их превратила! А платье… Если бы ты видела…
— Вижу! Согрей мне воды умыться… Мыло дай хорошее. Выходит, в партии поумней оказались, чем однорукий.
— Чем кто, мама?
— Чем твой… Я так и знала.
Эмилия занялась готовкой.
— Дануц здоров… Все учителя хвалят его… — оживленно болтала она. — Конечно, мама, наш Джеордже после всех испытаний остался таким же идеалистом… Да он никогда и не был практичным.
— Замолчишь ты наконец, голова болит от твоих глупостей. Подожди еще, останешься в дурах, отдаст все какой-нибудь шлюхе. Брось его. Брось, пока не поздно.
Но Эмилия не слушала мать. Ей тоже захотелось поесть, и, кроме того, ее так и подмывало испечь на скорую руку что-нибудь сладкое. Она посоветовалась с матерью, и та еще больше оживилась.
— Обязательно испеки. Пирог с вишнями. Вишни возьми из бутыли с наливкой. Они вкусные. Я без тебя часто накладываю себе в стакан и ем прямо с косточками. Кажись, я все-таки простудилась, спину ломит… Выходит, коммунисты тоже не дураки. Дали беднякам землю — и Митру, и Катице, и другим.
— Знаю, мама.
— Ничего ты не знаешь. Только о своем безруком и думаешь. Калеки, они всегда злые, бессердечные… Дядя Микулае сказывал мне как-то, что… Нет, забыла, голова болит… А хорошо пахнет сало. Может, и ты съешь кусочек… Садись сюда, к столу… Ближе, ближе…
— Да ты сначала умойся, мама. Вода нагрелась.
Ресторан был большой, обставленный с тяжеловесной роскошью. Много красного бархата и потемневшей позолоты. На стенах немецкие рыцари, поглощающие бочонки с пивом или жарящихся на пиках поросят. В зале было пусто, только в дальнем углу какие-то господа с торчавшими, как у тюленей, усами и завязанными свободным бантом галстуками играли в домино и ссорились. Официанты лениво слонялись между столиками. Оркестранты только еще собирались начать и, держа на коленях инструменты, спешили опрокинуть рюмочку рома. В зеркальном стекле окна, рядом с которым сидел Джеордже, виднелось несколько пробоин от пуль. Трещины причудливо разбегались вокруг, напоминая морскую звезду. Снаружи доносился глухой шум улицы. Джеордже устал, ему хотелось спать, и он начал сердиться на сына. Дан мог свободно сослаться на то, что приехал отец, и уйти пораньше. Каждый раз, когда скрипела вертящаяся дверь, Джеордже нервно вздрагивал и оборачивался. Потом он набрался терпения и принялся безуспешно искать доводы, чтобы извинить опоздание сына. Сидеть одному надоело, хотелось поскорее поговорить с Даном, — он ведь превратился в мыслящее существо и перестал быть ребенком. Джеордже решил поделиться с ним своими мыслями и сомнениями. Возможно, возраст и воспитание мешают ему правильно смотреть на вещи. Партии нужны не беспочвенные терзания в духе Суслэнеску, а практическая полезная деятельность.
В действительности разговор с Журкой обидел Джеордже. Секретарь довольно резко заявил, что идеи Джеордже о раздаче крестьянам своей земли — типичное народничество. Такой поступок принес бы больше вреда, чем пользы. Крестьяне стали бы говорить: «Смотрите, коммунистов заставляют раздавать все свое имущество, а попозже и нас заставят это сделать».
— Ваша проблема, товарищ Теодореску, решится сама собой, когда наступит для этого время. Важно то, что вы хорошо поработали и довели до конца порученное вам дело, а не то, что у вашей жены было кое-какое приданое.
Джеордже чувствовал себя растерянным и усталым, он с грустью думал, что не сможет обрести покоя, пока не добьется полного понимания той самой бескомпромиссной гармонии, которую так зло высмеивал Суслэнеску, а он сам считал возможной и, во всяком случае, желательной для себя. Возможно, ему надо терпеливо учиться, продумать все сначала, так как все остальное лишь порывы и запоздалые открытия. Главное, что он нашел в себе силы выбирать и выбрал.