Она кинулась в свою хибарку, вернулась со стулом, почти насильно усадила на него Джеордже и засуетилась. Потом вдруг помрачнела, вспомнив о последнем вопросе гостя.
— Андрея нет дома. Поссорился с отцом. Он больше не живет здесь, уехал.
— Куда?
— Не знаю…
И, нагнувшись к уху Джеордже, конфиденциально, почти шепотом, добавила:
— Он стал важным коммунистом.
С трудом отказавшись от настойчивых приглашений женщины зайти в дом и выпить стакан кофе… «он, правда, ячменный, но молоко хорошее, из американского порошка», обескураженный Джеордже снова оказался на улице. Ему предстояло уладить в городе множество дел, но прежде всего он направился в ресторан, где съел кусок безвкусного жареного мяса и выпил стакан кукурузной водки, поданной тайком в фарфоровой чашке без ручки. Заплатив за это почти половину месячного жалования, Джеордже пошел в школьную инспекцию. Заморосил мелкий дождик, мгновенно изменивший облик города. Пешеходы жались теперь к стенам домов и двигались цепочкой, как разведчики во время уличного боя.
Инспекция помещалась в уродливом доме, фасад которого изгрызли осколки и сырость. Дождь усилился и хлестал теперь косо, размазывая грязь по бесчисленным окнам. Дом вмещал множество семей и несколько лавчонок. В узком дворе, вымощенном потрескавшимися цементными плитами, разнообразные кухонные запахи сливались в тяжелое зловоние. Но и в этом убожестве было что-то мирное.
Джеордже неуверенно поднялся по истертым пыльным деревянным ступеням, стараясь держаться поближе к стене. Перила угрожающе покачивались. Когда Джеордже открыл огромную дверь, во всю ширину которой тянулась надпись «Школьная инспекция», в лицо ему ударила волна табачного дыма и беспорядочный гул возбужденных голосов, сразу оборвавшийся при его появлении. Настольная лампа с зеленым жестяным абажуром героически боролась с облаками дыма, витавшими в сыром сумраке. Не успел Джеордже осмотреться, как кто-то быстро подошел к нему и вежливо сказал на ломаном русском языке:
— Здесь есть… инспекция.
Почти одновременно из-за стола раздался хриплый вопль:
— Теодореску! Да ведь это Теодореску! Теодореску приехал.
Джеордже оказался вдруг в объятиях Мареша, одного из своих бывших преподавателей в Педагогическом училище. Старик был навеселе. Всхлипывая, он стал целовать Джеордже сквозь щетину пропахших никотином усов, хлопал по плечу и ощупывал одну за другой пуговицы его шинели.
— Герои возвращаются, господа! — провозгласил он, обращаясь к присутствующим, большей частью незнакомым Джеордже людям, которые следили за ними, недовольные и смущенные появлением этого офицера, прервавшего их интересный спор.
К Джеордже подошел маленький румяный человечек, на абсолютно круглой и лысой голове которого едва вырисовывались нос, уши и губы. Человечек протянул Джеордже безвольную влажную, липкую ручку с обгрызенными до крови ногтями.
— А мы… тут как раз говорили… — заверещал он тонким, срывающимся на каждой гласной голосом. — Твоя жена была здесь всего неделю назад. Знаешь, — поспешил он уточнить, — я теперь инспектор. Хе-хе-хе…
Пожимая руку нескольким учителям из соседних с Лункой деревень, Джеордже удивлялся, как мог Мокану стать инспектором. Человек он был странный, неуравновешенный. Одни объясняли это уродливой внешностью, другие попросту сторонились его, считая мстительным доносчиком и идиотом.
Мокану освободил для Джеордже стул, поставил его в центре большой комнаты, где царили беспорядок и грязь, и, не переставая что-то бормотать, завертелся вокруг.
Мокану то и дело тонко, по-козлиному, хихикал, и каждый раз его рот с тонкой верхней губой болезненно кривился, точно от боли. После некоторого размышления, пока он придумывал, очевидно, очередную остроту (Мокану любил острить через каждые две-три фразы), он вдруг остановился перед Джеордже, замахал руками и закатился смехом.
— А ну, скажи? Что ты на это скажешь? — пронзительно завопил он и, не дожидаясь ответа, повернулся к другим.
Из храброго горного стрелка
Русские превратили меня в пандура[6].
В ответ раздался дружный хохот: большинство смеялось над самим Мокану, другие смаковали положение, в которое попал Джеордже. Он и в самом деле смутился и покраснел. Это еще больше развеселило Мокану. На глазах у него выступили слезы, нос и лысина покрылись потом, и он поминутно вытирал их носовым платком. Выпуклый животик, стянутый ремнем, подпрыгивал, стремясь вырваться из своего плена.
— Превосходно! — воскликнул молодой блондин в наброшенной на плечи овчинной шубе. — Как удачно у вас получилось, господин инспектор!
Вся компания хохотала до упаду, подстрекая Мокану на новые шутки. Кто-то, уже не стесняясь, извлек из корзины для мусора большую бутылку цуйки и пустил ее по кругу. Старый Мареш, хотя и сам был не прочь развлечься, стоял, не снимая руки со спинки стула Джеордже, — он давал этим понять, что гость находится под его покровительством. Однако от Джеордже не ускользнуло сожаление, с каким Мареш не сводил глаз с быстро пустевшей бутылки. Все присутствующие изощрялись в остротах по адресу коммунистов, а Мокану то и дело, вспоминая о Джеордже, подбегал к его стулу и, раскачиваясь из стороны в сторону, размахивая руками, отпускал новую шутку.
Вначале эти остроты вызывали у Джеордже недоумение, и он спрашивал себя, откуда эти господа могли накопить столько ненависти к коммунистам, но оно сменилось негодованием, когда он заметил, что весь этот поток остроумия направлен против него, с явной целью спровоцировать скандал. Тогда он встал и резким движением отодвинул от себя стул. В ожидании скандала все постепенно умолкли, а Мокану скорчил мину, какую делал всегда, когда чувствовал, что назревает взрыв. Он уставился в угол пустыми, лишенными всякого выражения глазами и зашевелил губами, подражая звукам лопающихся пузырей.
— Прошу извинения, — отчеканил Джеордже, застегивая шинель. — Мне хотелось бы поговорить с Мокану. Через несколько часов я уезжаю и очень спешу.
— Мокану, ты слышишь? — тряхнул того за плечо Мареш.
— Да, да, — опомнился Мокану, — по госпоже Теодореску все известно… Она руководила школой очень хорошо, хе-хе-хе… Власти довольны… благодарности… поощрения… кто знает, может быть и орденишко подкинут… В «Школьных ведомостях»…
— Скажи, пожалуйста, каково положение с учителями в Лунке?
Повелительный, по-военному сухой голос Джеордже произвел впечатление. Мокану открыл шкаф, откуда вывалилась целая груда папок и бумаг, порылся вслепую на полках, извлек наконец нужную панку и, не глядя на Джеордже, стал перелистывать подшитые документы.
— Так вот, — снова затрещал он, — там госпожа Теодореску, Кордиш… и все… Одно время им помогала еще акушерка. Хе-хе-хе… Ей было чему научить детей, хе-хе-хе.
Мокану восхищенно фыркнул и стыдливо прикрыл рот грязной ладонью.
— До чего обрадуется Кордиш, — иронически ухмыльнулся Мареш, покашливая в усы. — На прошлой неделе он снова прислал нам докладную. Она у тебя, Мокану? Кордиш считает, что его «усердие», самоотверженность, демократический дух, а также тот факт, что он ни разу не был на передовой и не причинил советским солдатам физического ущерба, дают ему право занять место директора школы в Лунке хотя бы до возвращения Теодореску. Тебе придется там с ним повоевать.
Джеордже пожал плечами. Тогда Мареш, который, по-видимому, руководил делами инспекции, обратился к Мокану и сказал нарочито медленно:
— Послушай, Мокану, а что ты скажешь об этом, как его?.. Знаешь… который хочет… в деревню. Черт его знает, что там у него? Сегодня он опять надоедал мне.
— Хе-хе-хе, — засмеялся Мокану.
— В самом деле, — продолжал Мареш, — Лунка — село большое, румынское, оно заслуживает особого внимания. Теодореску не плохо бы отдохнуть, к тому же работа директора не по плечу женщине, несмотря на все ее способности… Теперь у нас демократия, регулярное обучение, повышение культурного уровня народа, не так ли?
— Не забывайте только, что и мы здесь, — заорал рыжеватый учитель, одетый как венгерский помещик.
— Так дадим ему, что ли? — сморщил лоб Мокану.
— О чем речь? — поинтересовался Джеордже, но Мареш покровительственно взял его под руку и, обращаясь к остальным, сделал широкий жест.
— Господа! Инспекция закрывается. К «Мирче».
— Эйн, цвей, дрей! — скомандовал какой-то старичок и двинулся к двери гусиным шагом. Джеордже хотел было протестовать, но Мареш, не дав ему вымолвить ни слова, вцепился в него еще крепче и потащил по лестнице вниз.
— Брось свои военные строгости, — приговаривал он, не выпуская Джеордже из рук. — С ними покончено.
Веселая компания ввалилась в зал когда-то роскошного ресторана «Мирча», представлявшего теперь жалкое зрелище. Зеркала были разбиты, столы и стулья разваливались. Джеордже усадили между Марешем и рыжим юношей с прыщавым лицом. Знакомый кельнер с улыбкой расставил по столам батарею пивных бутылок, повторив, очевидно, у них же подхваченную фразу: «Для господ обучающих».
— «С голоду умирающих», — хором пропели учителя.
В бутылках оказалось не пиво, а все та же крепкая кукурузная водка. Спор вспыхнул с прежней силой, хотя, судя по отрывкам фраз, Джеордже казалось, что собравшиеся не расходятся во мнениях.
— Видишь ли, дорогой, — склонился к нему Мареш. Глаза его наполнились слезами от внезапно нахлынувшего умиления, и он даже всхлипнул, положив седой висок на мягкий полевой погон Джеордже. — Сколько мы испытали, господи! А ведь это только начало. Только начало нашего хождения по мукам.
— Вы думаете? — улыбнулся Джеордже, и Мареш долго смотрел на него с пьяным изумлением.
По правде сказать, возвращение с фронта Джеордже или еще кого-нибудь было для него совершенно безразлично. О Теодореску и других ему подобных в последние годы говорили с официальным сочувствием: «Погиб под Ростовом… под Сталинградом… Ты слышал про этого беднягу? Попал в плен… Что поделаешь?.. Подождем, придет еще время Гитлера…» или: «К следующему лету с русскими будет покончено». И все же Мареш не прочь был склонить голову ему на плечо, растрогать его своим сочувствием, хотя бы деланным, и поволноваться вместе с ним.