— С каким бы удовольствием я уехал отсюда!
Старик сразу стал серьезным.
— А ты знаешь, это было бы неплохо. Даже очень неплохо, — согласился он, пройдя несколько шагов в задумчивости.
— Только куда? — улыбнулся Суслэнеску.
— Например, в какую-нибудь деревню. Там тебя оставят в покое, и ты поправишься, это тебе совсем не мешает. В деревне тишина. Покой. Люди там еще не испорчены…
Суслэнеску не потребовалось много времени для раздумья. В детстве он не раз проводил каникулы в деревне, и ему смутно вспоминалось что-то зеленое, сверкающее и белое под ясной голубизной неба. Давно забытые радости.
С этого дня Суслэнеску стал осаждать Мареша телефонными звонками и визитами. Он убедил старика в грозящей ему опасности и необходимости скрыться и только просил, найти директора покультурнее, с которым он мог бы делиться мыслями и даже, если возможно, директора с «новыми идеями». Изумленный Мареш обещал помочь.
Мысль об отъезде не только не оставляла Суслэнеску, но с каждым днем казалась ему все более-привлекательной и единственным выходом. Покой и чистота, другие люди. Суслэнеску уложил вещи. Мими пришла в негодование, когда он сообщил ей об отъезде, но вскоре успокоилась, решив, что это просто глупый ребяческий шантаж.
…Серая степь проплывала мимо. Далекая линия горизонта напоминала змею, которая, лениво и плавно извиваясь, медленно ползла за поездом. Вокруг, как застывшее свинцовое море, простиралась бескрайняя пустыня. Теодореску спал всю дорогу, неподвижный, как манекен в военной шинели. Он проснулся, лишь когда наступила ночь, и хрипло пробормотал, обращаясь к Суслэнеску:
— Собирайтесь… Приехали…
— Да, да, — смущенно ответил тот.
Сердце его беспорядочно колотилось, ему было страшно и вместе с тем не терпелось окунуться в новую жизнь, а на язык просились строки стихотворения, которые он повторял на все лады, — патетически, меланхолически и с издевкой:
Amer savoir celui qu’on tire d’un voyage…[8]
Темная станция, черные громады деревьев, шипение паровоза, крики, унылое мычание коровы — все это нахлынуло одновременно и почти угрожающе. Поезд, казалось, раскололся на тысячи кусков, люди сыпались с него, как горох, вагоны трещали.
— Колодец есть?
— Скажи, сколько стоит? Оглох, что ли?
— Спроси дежурного.
— Кто знает, где уборная?
— Что, приспичило?
Вдруг, как раз у вагона, откуда безуспешно пытались вылезти Джеордже и Суслэнеску, раздался звонкий, пронзительный вопль, словно кто-то испытывал в темноте всю мощь своих легких:
— Господин директор! Где вы, господин ди-рек-то-ор!
И сразу за ним срывающийся, мальчишеский голос:
— Папочка!
— Здесь! — крикнул Джеордже и прыгнул вниз, но не рассчитал расстояния потерял равновесие и упал, ударившись коленкой и оцарапав ладонь.
— Дан, где ты? — тихо позвал он, быстро поднявшись.
Из темноты кто-то неловко бросился ему на грудь, тяжело дыша. Джеордже обнял сына и, прижавшись к нему, ощутил нежную шелковистость кожи и колючие волоски на подбородке. От волнения мальчик не мог произнести ни слова и, чтобы не расплакаться, вырвался из объятий отца.
— Приехали, господин директор, приехали с божьей помощью!
Крестьянин, только что кричавший что было мочи, обнял Джеордже и, положив голову ему на плечо, вдруг разрыдался. Певчий Грозуца был смертельно пьян. Ноги заплетались, а нежность окончательно доконала его.
— Сколько раз… все мы молились… о вашем… здравии в святой церкви.
В эту секунду поезд рванулся и тронулся, окруженный роем огненных искр. Оглушенные грохотом, Джеордже с Даном отскочили в сторону. В нескольких шагах от них Суслэнеску возился о чемоданом, безуспешно стараясь лучше обвязать его бечевкой. Видя, что поцелуи окончились, он подошел, согнувшись под тяжестью ноши.
— Мой сын, — представил ему Джеордже Дана. — Господин Суслэнеску. Может, вы уже знакомы по гимназии?
— А… Так ты сын… Конечно, мы знакомы… Он был моим учеником, — пробормотал Суслэнеску свистящим шепотом.
— Господин Суслэнеску приехал поработать к нам в деревню…
— Очень, приятно, — коротко ответил Дан.
Молчавший до сих пор Грозуца вдруг завопил:
— Господь всемогущий вас послал! Слава тебе господи, слава!
— Хватит, Грозуца, поедем, — недовольно остановил его Дан. — У нас дома дым коромыслом, — шепнул он на ухо отцу. — Собрались в ожидании тебя… поп… Кордиш… и еще несколько человек. Пьяные… Мама вне себя.
Все уселись в телегу, Грозуца хлестнул лошадей, и они понеслись беспорядочным галопом. Суслэнеску изо всех сил сжимал зубы, чтобы не прикусить язык. Ему казалось, что кто-то бьет его в подбородок, челюсти, виски. «Как это глупо, как глупо, — вертелось у него в голове. — Если подумать как следует…»
Джеордже молча сидел рядом с Даном. От мальчика исходил какой-то запах, который смутно о чем-то напоминал и вместе с тем раздражал его. Он вспоминал, что при прощании, перед отъездом в армию, когда Дан вырвался из его объятий, чтобы побежать к ожидавшим его друзьям, от взлохмаченной потной головы мальчика исходил сладкий запах перестоявшего меда. Теперь это было что-то новое, незнакомое, и Джеордже не решался протянуть руку, чтобы погладить Дана по голове.
Он чувствовал, что сын тоже смущен, хотел спросить его о чем-нибудь, найти слова, понятные только им двоим, и хоть на секунду остаться с сыном наедине.
— Сколько тебе лет, Дан? — спросил он и сам удивился, как слабо и по-детски прозвучал его голос.
— Семнадцать! Разве не знаешь?
— Как не знать? Это я просто так… к слову.
Между ними легли несколько лет — незнакомых и пустых как для одного, так и для другого.
Грозуца, устав от радостных воплей, осадил лошадей и обернулся к седокам.
— Значит, приехали… А мы все гадали, когда да когда… Пришли его боже, чтобы вывел наших деток в люди. Госпожа, конечно, тоже хороша… да… Но ведь баба… Разве ей справиться с этими чертенятами… Мужчина нужен… Всыпать им как следует! Как вас все ждут!; Такого, как вы, человека больше не сыщешь.
— Брось, Грозуца!
— Зачем бросать? Положа руку на крест могу сказать — такого, как вы, человека мы не видели и не увидим!
Под полостью, накрывавшей колени, Джеордже пытался найти руку сына. Наконец нашел. В узкой, худощавой руке с гибкими пальцами и коротко остриженными ногтями чувствовалось что-то робкое и чужое. Джеордже стал сжимать руку Дана сначала слабо, потом все сильней и сильней, но вялые пальцы сына не отвечали. Джеордже показалось, что они как-то враждебно вздрагивают.
— Ты вырос, — шепнул Джеордже.
— Что поделаешь.
Возможно, днем, наедине, Джеордже взял бы лицо сына в ладони и вгляделся в его глаза, в которых ожидал увидеть много нового и незнакомого. Добрую часть пути он ощущал в себе какое-то счастливое удивление, непонятную робость и наконец решил, что у них с сыном впереди еще достаточно времени, чтобы ближе узнать друг друга. Поэтому он почувствовал облегчение, услышав голос Суслэнеску:
— Так вот… Дан… я не буду у вас преподавать в этом году…
— Нам будет очень жаль, — быстро ответил Дан.
Сопровождаемые дружным лаем собак, они промчались по главной улице села. Из-под копыт лошадей вылетали искры. Школьный двор выделялся в ночной темноте большим желтым пятном. Кто-то стоял в воротах с высоко поднятым над головой фонарем. Как только телега въехала во двор, Грозуца поднялся на козлах во весь рост.
— Вот он, госпожа директорша. Я привез вам его! — оглушительно рявкнул он.
Из дверей вывалилось, покачиваясь, несколько человек.
Кордиш чуть не попал лошадям под ноги, испуганно вскрикнул и стал ругаться. Все окружили Джеордже, возбужденно галдя, тянули его за полы шинели. Здесь были растроганный до слез поп Иожа, от которого так и несло цуйкой, Кордиш, писарь Мелиуцэ в блестящем, как жесть, смокинге и маленький сборщик налогов Покородица, монотонно бубнивший: «Добро пожаловать. С приездом… Да здравствует…» На пороге, освещенная падавшим изнутри желтым светом лампы, стиснув руки, стояла Эмилия. Она видела, как Джеордже, высокий к стройный, неловко слезает с телеги… и идет к ней широкими шагами… Зубы у нее стучали от сдерживаемых рыданий.
Не успев даже рассмотреть мужа, Эмилия спрятала лицо на его груди, прижавшись к грубой ворсистой шинели, пахнувшей дешевым табаком, дымом и грязью. Они не успели сказать друг другу ни слова. Гости повалили в дом и разлучили их. Только теперь Эмилия ясно разглядела его: глаза в сетке морщин, пересохшие губы, худую шею с выступавшим кадыком, пустой рукав, засунутый за ремень. Вся бурлившая в ней радость словно ушла в землю, она почувствовала, что близка к обмороку, и оперлась о стол.
Все эти годы образ мужа не покидал ее, и часто по ночам она вспоминала его знакомые ласки, а теперь перед ней стоял какой-то другой, постаревший мужчина. И в эту первую, самую трудную, минуту встречи банда грубиянов не давала им остаться вдвоем.
— Пожалуйте в дом, — резко, почти грубо сказала она. — Я приготовлю тебе помыться и переодеться, Джеордже…
— Мы собрались здесь… на радостях! На радостях! — кричал Кордиш, пьяно вертя головой. — И цуйки хватили… Окосели… на радостях…
Поп Иожа взял его за плечо и втолкнул в дверь.
— Где мама? — спросил Джеордже.
— Спит… Тоже напилась.
Эмилия помогла мужу раздеться и с раздражением показала на соседнюю комнату, где голосили пьяные гости.
— Только их не хватало.
В комнату вошли Дан и Суслэнеску.
— Я чуть было не забыл, — засмеялся Джеордже. — Господин Суслэнеску приехал работать к нам в школу. Мы приютим его на несколько дней… Моя жена…
— Целую ручки, сударыня, — поклонился Суслэнеску. — Мне очень неловко досаждать вам своей персоной… в момент, когда…
— Пустяки, мы очень рады, что нашего полку прибыло, — улыбнулась Эмилия, и, хотя улыбка была натянутой, все лицо ее преобразилось и просветлело.