— Это ты, дочурка?
— Я, батюшка.
— Пойди сюда.
Она подошла быстро, немного удивленная, и остановилась в тени голубого столба, подпиравшего крыльцо.
— Подойди поближе, — просительно позвал он.
— Тебе не холодно, батюшка? Прохладно ведь…
— Нет.
Девушка кусала тонкие красные губы. Она боялась отца, и боязнь эта росла из года в год, подкрепляемая смирением, с которым мать и все ее братья подчинялись главе дома. Все они удивлялись, когда что-нибудь случалось не так, как он предсказывал. Братья бросались как ошпаренные, когда старик «просил» их о чем-нибудь. Пока Мария была маленькой, отец редко заговаривал с ней, считая, что она должна быть при матери и помогать ей. Позднее Мария скорее почувствовала, чем осознала, что отец любит ее больше всех. Гэврилэ, который ни за что на свете не потерпел бы иного мнения, кроме своего собственного, и даже не разрешал никому выражать его, отцовское, мнение другими словами, внимательно выслушивал все, что говорила дочь, и только странно посматривал на нее, словно подстерегал. Особенно в последнее время он неустанно следил за ней и часто неожиданно спрашивал своим мягким, спокойным голосом: «А где дочка?» Мария дрожала и потеряла сон неспроста — теперь ей было что скрывать от отца. Она не могла представить себе, что он сделает с ней, если узнает, и понимала, что рано или поздно это должно случиться. Каждый вечер Гэврилэ подстерегал дочь у коровника, подзывал к себе и задавал самые неожиданные вопросы. После каждого такого разговора Мария чувствовала себя обессиленной, и ноги у нее подкашивались. Теперь она снова стояла перед отцом, готовясь держать ответ.
— Ты с кем гуляешь? — подозрительно спросил Гэврилэ.
Мария застыла, чувствуя, как горячая кровь приливает к щекам.
— Ни с кем, батюшка…
Луч света из открытой двери кухни осветил лицо Гэврилэ.
— Пойдем со мной, — тихо сказал он и, спустившись с крыльца, пошел вперед. Скирды соломы походили на огромных, развалившихся на земле животных. Высокая холодная трава покалывала голые икры девушки. Посредине двора, большого и ухоженного, как сад, братья вырыли глубокую яму, чтобы обеспечить себя водой на время засухи. Вокруг ямы выросла высокая по пояс трава, а внутри расплодились сотни лягушек, кваканье которых не давало спать всему дому.
Гэврилэ вздохнул.
— Пришло и тебе время выходить замуж, — тихо сказал он, не глядя на дочь. — Приведешь в семью чужого человека. Не опозорь меня. Я дам тебе пятнадцать югэров и дом. Вы останетесь со мной, пока не закрою глаза. Я слышал, ты была в воскресенье на хоре, — сказал он вдруг так же тихо.
(Баптисты не разрешали детям ходить на хору. Сам Гэврилэ не раз обрушивался в молельне на тех, кто нарушает святые законы.)
— Прости меня, батюшка… — пролепетала Мария, полумертвая от страха.
— Я мыслю, что жизнь дана человеку не для увеселений… Но коли тебе так хочется ходить туда… — голос старика стал глухим, едва слышным, — изволь, ходи… Ты молода. — Гэврилэ говорил с притворной мягкостью, давая понять, что только из особой любви к ней он допускает такое послабление. — Вы молодые и думаете по-другому, — добавил он и даже подошел ближе и протянул руку, чтобы приласкать дочь, но нечаянно стянул с ее головы платок.
Мария чувствовала, что теперь и она должна сказать отцу что-нибудь приятное: рассказать, что побывала на хоре всего лишь один раз и то из любопытства, пообещать, что больше никогда не пойдет туда, но от волнения не могла произнести ни слова, словно потеряла дар речи. Там, на хоре, пока не начинался пляс, она ждала того, кто, как она знала, никогда больше не придет, и это мучительное ожидание осталось единственным, что напоминало о нем.
Как раз в этот момент пришло неожиданное избавление. Из дома послышался слабый, гнусавый голос матери:
— Гэврилэ, иди скорей, тебя ищет Кулькуша.
Гэврилэ постоял еще немного в напряженном ожидании, потом резко повернулся и пошел к дому.
Кулькуша топтался у ворот, поджидая хозяина. Настоящего имени Кулькуши не знала даже жена, и сам он вздрагивал от неожиданности, заслышав его. Прозвище это он получил за то, что сверх всякой меры любил голубцы и каждый праздник заболевал желтухой. Багровое, словно ошпаренное лицо Кулькуши напоминало красную капусту: тонкая кожа беспрерывно лупилась от солнца и ветра, ресницы выпали. Несмотря на далеко непривлекательную внешность, все ценили его как человека дельного и порядочного. Непременный участник собраний в доме Урсу, Кулькуша считал себя очень умным, но прикидывался простаком. Бедняку больше к лицу глупость, легче провести людей, считающих тебя дураком, думал он.
Гэврилэ тоже любил Кулькушу, хотя тот был слепо привержен церкви. Слова священника, будь они плохие или хорошие, вдохновляли Кулькушу не меньше, чем голубцы, — от них он словно поправлялся. Удивленный преждевременным приходом Кулькуши, Гэврилэ внимательно взглянул на него. Обычно спокойный и уравновешенный, сосед не мог стоять на месте и в волнении жевал усы черными, гнилыми, шатающимися, как у старой змеи, зубами.
— Бежим, Гэврилэ! Ради бога, бежим. Венгры из Шиманда убили Пику. Венгры из Шиманда! Бежим к нему! Они его прикончили!
Гэврилэ набросил на плечи черную безрукавку, и они поспешно, столкнувшись в калитке, выбежали на улицу.
Мария долго еще с облегчением плакала в вечерней тишине. Она сама не знала, от радости ли, или от стыда, но ей казалось, что весь мир рушится вместе с ней. В этот тихий вечер воздух вокруг был полон острых ароматов — свежей травы, горьких листьев орешника, водной глади Теуза и степи. И вдруг воспоминания о Петре властно овладели девушкой. Прикосновение травы к босым ногам взволновало ее, сердце беспокойно забилось, и ей показалось, что живой Петре с нетерпением ждет ее там, за стогом. Мария, шатаясь, пошла туда и упала вниз лицом на солому, сдерживая подступившие к горлу рыдания. Петре лежит в сырой земле, а она ждет ребенка.
Всю дорогу Кулькуша ломал голову, стараясь разгадать мысли Гэврилэ. Ему хотелось, чтобы Гэврилэ смутился, и он со злорадством думал, что, хотя Гэврилэ ничем не обнаруживает своего волнения, ему, должно быть, не по себе — кровь не вода, ее не обманешь. Стараясь заглянуть Гэврилэ в лицо, Кулькуша то и дело толкал его плечом и бормотал: «Эх, жизнь, жизнь наша пропащая». Не было на селе человека, кто бы не знал, что этот сумасброд Пику — единокровный брат Гэврилэ, прижитый Теофилом с одной богатой вдовой. Даже если не принимать во внимание бросавшееся в глаза сходство, трудно было поверить, что матушка Маркиш смогла проносить Пику во чреве одиннадцать месяцев, и то если считать, что понесла его от мужа в последний день его земного существования.
О Теодоре Маркише, прозванном неизвестно почему Пику, можно было рассказать многое. Если Гэврилэ слыл уравновешенным, расчетливым человеком, то его единокровный братец отличался невероятным сумасбродством. В юности не проходило воскресенья, чтобы Пику не пырнул кого-нибудь ножом из-за девушки, за бранное слово или просто потому, что кровь ударила ему в голову.
Когда Пику женился, ему взбрело на ум, что он непременно должен стать во главе села. С каждым встречным он заговаривал о сыновьях, которых ему народит жена: «Эхма, сынки мои станут первыми людьми во всей стране!» — заявлял он, многозначительно вытаращив глаза.
Гэврилэ он терпеть не мог и всячески поносил его: приписывал любовниц, обвинял в убийствах и конокрадстве, с помощью жены придумывал для него всякие грязные прозвища и выходил из себя, убеждаясь, что они к Гэврилэ не прилипают. Пику скорее согласился бы, что происходит из венгров или цыган, чем признался, что он брат Гэврилэ. Он всеми силами старался заткнуть за пояс Гэврилэ, безразличие которого лишь подливало масла в огонь.
После свадьбы Пику продал часть принадлежавшей жене земли, чтобы построить самый красивый в селе дом. Он долго бился, залез в долги и все же вынужден был освятить свой дом незаконченным. Стены остались неоштукатуренными, половина окон забиты досками. Однако это не помешало Пику созвать всех окрестных попов, напоить целую улицу и вконец разориться. Пику работал и ругался с утра до вечера, потом напивался и зверски избивал жену, которая не раз убегала от него к родственникам. Каждый раз Пику приводил ее назад, предварительно поколотив тех, кто ее приютил. Потом он выкинул такую штуку, что все село отвернулось от него.
Жена Пику, которую он считал уже бесплодной, вдруг забеременела и родила девочку. Пику хотел было убить жену, обвиняя ее в том, что она губит его род, но потом помрачнел и молчал до самых крестин, когда вдруг заявил, что хочет назвать дочь Риго. Имя это носила половина коров на селе. Тщетно уговаривали его священник, учителя, писарь. Пику не хотел ничего слушать, а лишь молча качал головой. Когда же писарь не согласился занести девочку в книгу под таким именем, Пику окрестил дочь Стелой. Хоть это имя тоже смахивало на коровью кличку, но звучало более по-человечески. Сам Пику называл дочь не иначе как Риго. Люди злы, и девушка так и осталась Риго. Словно в подтверждение своего имени, дочь Пику выросла крупная, неуклюжая и вялая. Ни один парень на селе не посмотрел бы на нее, будь она даже в десять раз богаче.
Когда началась война, Пику отправили на фронт, откуда он вернулся больным чахоткой и худым как скелет. Лечил он себя сам — ел за семерых, пил водку не слабее пятидесяти градусов и курил махорку, которая, как он слышал, убивает всех жучков, грызущих легкие.
Немного поправившись, он снова взялся за работу. В селе остались только женщины, немощные старики да дети. С утра до вечера Пику гнул спину на чужих наделах и брал за работу не меньше половины и даже трех четвертей урожая. Он нанял нескольких дезертиров (одного из них впоследствии поймали и расстреляли), резал скот, а мясо тайком продавал в город и продолжал измываться над женой и дочерью.
Когда пришли венгры, Пику бросил дома жену и дочь, а сам, выждав, пока село оставили последние беженцы и с колокольни можно было уже разглядеть приближавшихся к селу венгерских пехотинцев, уехал на пустой телеге. По пути Пику останавливался во всех брошенных жителями домах, отдавая предпочтение домам учителей и священников. Когда телега наполнялась перинами, бельем, часами, мебелью, он заезжал к знакомым и выгружал там вещи, уверяя, что их оставили ему на хранение господа из Лунки. На обратном пути, двигаясь вслед за фронтом, он прихватил четырех лошадей, несколько винтовок и даже пулемет. Теперь Пику разбогател, однако с распродажей награбленного он решил подождать. Через несколько месяцев, когда все улеглось, Пику заметил, что дочь его забеременела. Тогда он взялся за обеих, как умел это делать. Сначала женщины уверяли, что его дочь обесчестили венгерские солдаты, а потом, когда скрывать правду стало нельзя, иначе отец убил бы ее, признались, что виной всему румынский сержант.