— Как раз теперь, когда я поднимаюсь на ноги, ты надумала опозорить меня? Ну постой, тебе это так не пройдет. Не найдешь больше у меня ни милости, ни прощения.
Пику отвез дочь к врачу в Зеринд, отдал ему за аборт шесть мешков пшеницы, а на обратном пути гнал телегу по всем рытвинам и ухабам. При самых сильных толчках он оборачивался к дочери.
— Все еще не сдохла, потаскуха?
В эту ночь с ним сделался страшный припадок кашля, из носа и горла брызнула кровь. Тряска в телеге не прошла ему даром. Обычно смиренная и немая как тень, жена кинулась к нему, надеясь, что с Пику все кончено и она останется полновластной хозяйкой в доме, битком набитом добром.
— Подыхай, проклятый! — кричала она, всхлипывая. — Даже священника к тебе не позову. Подыхай, как собака!
А лежавшая в постели багрово-красная от высокой температуры Риго вскочила и прокляла отца:
— Ты погубил меня! Выставил на посмешище всего села. Пусть не будет тебе покоя во веки веков.
Пику всю ночь стонал и хрипел, но наутро встал с постели белый как мел, смыл с лица кровь и принялся уплетать за обе щеки сало и колбасу. Полумертвые от страха женщины боялись вздохнуть, но с этой минуты Пику больше их не трогал. Он смотрел на жену и дочь как сквозь стекло и, если ему что-нибудь требовалось, приказывал знаками и лишь только в очень хорошем настроении глядел на них с жалостью и качал головой.
Зажиточные крестьяне, видя, как ловко обернулся Пику в эти трудные времена, стали смотреть на него по-другому, решив, что он не такой уж пропащий человек. Клоамбеш, который прежде при каждом удобном случае высмеивал Пику, искал теперь его дружбы, приглашая выпить за компанию, и обращался за советами, особенно после того как его избил Митру. Но Пику слушал Лэдоя, думая о другом и не особенно доверяя этим признакам почтения. У чего и без того хватало своих забот, и ему было наплевать на жалобы этого старого ворона. Слыша, как люди спорят и ссорятся из-за политики, Пику сделал свои выводы. В соседнем селе Адя жило всего пять румынских семей, остальные — венгры и немцы. Пику пустил по Лунке слух, что земли венгров будут распределены между румынами-фронтовиками, а сами венгры должны будут убраться куда угодно или пойти в батраки к румынам. Пику так часто рассказывал эту басню, что в конце концов сам поверил в нее и стал с нетерпением ждать, когда наконец будет восстановлена справедливость. Прежде ему и в голову не приходило ненавидеть других крестьян только потому, что они не румыны. Теперь же он приходил в бешенство, услышав хоть одно венгерское слово. Однажды он так допек кузнеца Гьюси, что тот схватился за молот. Кузнеца поддержали и другие крестьяне, находившиеся в кузнице. Потом в Лунке прошел слух, что в один из ярмарочных дней Пику врезался телегой в толпу венгерских ребят, а когда один из них, думая, что он не может сдержать лошади, повис на оглобле, Пику сбил его с ног и оставил лежать без чувств среди дороги. У писаря из села Адя Кюллоси он сбил кнутом шляпу, в пастора Агостона плюнул, заявив, что тот вывесил венгерский флаг, когда пришли солдаты Хорти (что было, между прочим, правдой), жену учителя Денеша обругал курвой, а доктору Лоринцу, который сделал Риго аборт, выбил камнями ночью все стекла.
Слава о Пику, как об отъявленном головорезе, вскоре загремела по всем окрестным венгерским селам. Люди сходили с дороги и делали вид, что не замечают его, когда он проезжал в телеге стоя во весь рост, надвинув на глаза черную шляпу. От гордости Пику смотрел на них почти дружелюбно.
Перед домом Пику гудела толпа. Весть о том, что венгры из Шиманда подстерегли Пику у моста через Сартиш, избили до полусмерти, разнесли вдребезги телегу, а лошадей угнали в лес, мгновенно облетела село.
Когда Гэврилэ подошел к дому, его сразу окружили. Крестьяне не могли разобрать в темноте, кто пришел, и пробирались вперед, расталкивая соседей локтями, Гэврилэ весь взмок, прежде чем ему удалось пробиться в дом.
В большой комнате едкий табачный дым смешивался со сладковатым запахом крови. Повитуха Катица Цурику, раскачивая широкими бедрами, хлопотала, отдавая приказания.
В постели на четырех подушках стонал и скрипел зубами Пику. Половина лица его была сплошным синяком. Из разбитого носа струилась кровь. Глубокая, как от пилы, рана пересекала лоб и терялась в колючих светлых волосах. Над левым глазом чернел темный, как слива, кровоподтек. У изголовья с растерянным видом сидела жена.
Заметив Гэврилэ, Пику попытался улыбнуться, но лицо его исказилось страшной гримасой — остатки выбитых зубов царапали губы.
— Пришел, — глухим, словно из бочки, голосом пробормотал он. — Я не звал тебя… Сидел бы дома… Идиоты… Что смотрите? Человек борется за вас, а венгры ломают ему кости. Что пялитесь на меня? Убирайтесь вон!
— У него бред! Не обращайте внимания, господин Урсу, — заявила Катица Цурику, любившая выражаться по-господски.
— Ничего, все наладится, — по-стариковски прошептал Урсу, усаживаясь на край постели.
— Что наладится, Гэврилэ? — возмутился Марку Сими и закачал почти под потолком своей высокой меховой шапкой, которую не снимал ни зимой, ни летом, так как был лыс как яйцо. — Если так пойдет, не сегодня-завтра всех нас перебьют.
— И пусть перебьют, слюнтяи! — прохрипел Пику.
Гэврилэ обернулся к собравшимся в комнате. Он знал их всех и попытался в одно мгновение оценить, на что они способны, да еще такие пьяные, как теперь. Тут были Алексие Мавэ — когда-то известный в Лунке прихвостень либералов, теперь какой-то ссохшийся и осунувшийся, тугодум Григоре Лапу — самый богатый в Лунке пасечник, высокий и костлявый Петре Миллиону, похудевший молчаливый Лэдой, который покачивал головой, словно хотел сказать: «Вот, говорил я вам, а вы не верили», — нахохлившийся Глигор Хахэу со склоненной вперед головой, похожий на быка, собравшегося боднуть. Павел Битуша — первый болтун на селе — пустил по кругу большую бутыль цуйки. При тусклом свете лампы казалось, что лица всех покрыты тонким слоем грязи.
Пику вдруг коротко застонал и повернулся на бок. Изо рта у него хлынула кровь. Жена вскочила и подняла ему голову, но с таким безразличным и тупым видом, словно держала в руках булыжник.
— До каких же пор мы будем терпеть? — взвыл вдруг у дверей чей-то гнусавый, плаксивый голос.
— Добрый вечер, господин учитель, — прозвучал вместо ответа хриплый хор голосов.
Пьяный Кордиш, размахивая руками и расталкивая всех, подошел к постели Пику, нагнулся и поцеловал его в обе щеки. Раненый расчувствовался и заплакал, давясь слезами и кровью.
Кордиш резко повернулся к собравшимся.
— Позор вам, румыны! Бабы вы, а не мужчины! Собрались здесь и причитаете, вместо того чтобы слетать в Шиманд и сжечь село, как когда-то сделали Хория, Клошка и Кришан[11]. Чего вы ждете? — воскликнул Кордиш после небольшой паузы.
В комнате воцарилось многозначительное молчание. Даже будучи пьяным, Кордиш понимал, что люди не придают его словам никакого значения и не противоречат лишь потому, что считают его барином. Обратившись к повитухе, он стал поучать, как ухаживать за больным, потом вдруг снова повернулся к присутствующим, которые по-прежнему молчали.
— До каких пор? Где мы? В Румынии или Патагонии?
— Где? — удивился Битуша.
— В Патагонии, — тяжело дыша, пояснил Кордиш.
Желая сбавить его пыл, кто-то протянул ему бутыль с цуйкой. Учитель хлебнул как следует, рыгнул, и глаза его окончательно помутнели.
— Видишь ли, в чем дело, — обратился к Гэврилэ Марку Сими. — Мы позвали тебя, чтобы посоветоваться. Надумали в следующий четверг пойти всем миром в Шиманд и наломать венграм бока. Небось флаги вывесили, когда приходили хортисты.
— Я тоже пойду, — замычал Кордиш. — Священники… и учителя с крестом впереди!
Он снова замахал руками, обозленный, что люди ждут совета не от него, а от продолжавшего молчать Гэврилэ.
— Поднявший меч от меча и погибнет, — мягко сказал тот наконец.
— Но ведь они уже подняли его, — возразил Кордиш, который всегда скандалил, когда напивался. — Удивляюсь я на тебя, дед Гэврилэ, хоть ты и годишься мне в отцы, знай, что ты старая свинья.
Все застыли, ошеломленные тяжестью оскорбления. В пьяном виде Кордиш всегда молол чепуху и привязывался ко всем, но с Гэврилэ Урсу говорить так не полагалось. Однако Гэврилэ и глазом не моргнул.
— Бог простит тебя, не знаешь, что говоришь, — устало проговорил он.
— Не обращай на него внимания, — холодно сказал Марку Сими. — Знаешь ведь, какой он… болтает, что в голову придет.
Все забыли о раненом и с угрожающим видом поглядывали на учителя.
Заметив это, он, шатаясь, направился к двери.
— Если вы не нуждаетесь во мне, до свидания. Мне здесь нечего делать.
— Будь добр, останься, господин Кордиш, — ко всеобщему удивлению попросил учтиво Гэврилэ и, сложив руки на коленях, обратился ко всем: — Я слушал вас и вижу, что вы напуганы.
— Мы? — воскликнул Глигор Хахэу и чуть не рассмеялся от мысли, что его может что-нибудь напугать.
— Да, вы, — кивнул головой Гэврилэ, довольный началом. — В тяжелые времена мы живем, о них говорится даже в священном писании. «Узрел я женщину, сидела она на чудовище с семью головами и десятью рогами», как пишется в апокалипсисе… Все перевернулось вверх дном, и люди не знают, что делать. Много зависти накопилось в сердцах, и коли мы будем прислушиваться к ней, то хлебнем много горя… Вот вы говорите — пойдем жечь венгров! Хорошо! А завтра придут они, чтобы жечь нас, послезавтра мы, и так далее. Теперь сами видите — прежней справедливости на свете больше нет.
— Господи, спаси и защити, — перекрестился Алексие Мавэ.
— Я одно хочу сказать, драка не поможет. Нам нужно единство. Об этом говорит и священное писание.
Спокойный голос Гэврилэ вдруг сорвался, и он покраснел, словно боролся с подступившими к горлу рыданиями.
— Горе нам. Я смотрю на молодых, несчастные… Они ничего не понимают. Привыкли к законам войны и не видят, что пришли иные времена. Мы, братья мои, должны объединиться, чтобы на выборах победили наши люди. Не дадим розни укорениться в нашем селе. Кто нас может защитить сегодня?