— Сто шестьдесят, — машинально ответила Мария.
— Правильно, дорогуша. Итак, сто шестьдесят патронов. Ну?
— Господин адвокат, пришли жандармы, — крикнула вбежавшая в комнату прислуга.
— Вот видите, и у меня охрана. Они не…
Но незнакомец, казалось, не слушал его. Он вытащил из кармана тяжелый парабеллум и проверил предохранитель.
— А с тобой я еще поговорю, цыпленок, — обратился он к адвокату. — Ты, как видно, сроду такой дурак. Имею честь, дружище, — повернулся к Гэврилэ незнакомец. — Не заходи больше к этому болвану. Не стоит он этого. (Гэврилэ нехотя улыбнулся.) Боишься, чай, за свою землицу, что заберут ее у тебя товарищи, а тебя пошлют прохлаждаться во Владивосток. Не так ли? А красотку эту разложат посредине дороги и натешатся с ней все по очереди, по билетам! Не водись больше с этими болванами, послушай старого, испытанного человека. Приветствую вас, как святое солнце[13].
И незнакомец вышел, оставив за собой широко распахнутую дверь.
— Кто это? — спросил Гэврилэ.
— Святой, — коротко ответил Митран, со страхом прислушиваясь к надвигавшемуся с улицы гулу.
Они смущенно попрощались, словно должны были еще раз когда-нибудь встретиться, но оба знали, что этого никогда не произойдет. Митран посоветовал Гэврилэ выйти через черный ход в сад и оттуда через калитку на пустырь.
Отец с дочерью пошли рядом по вымощенной тропинке среди фруктовых деревьев. Уличный гул звучал здесь приглушенно, словно бессильный нарушить покои еще оголенных деревьев. Гэврилэ, не глядя, протянул руку и положил ее на плечо Марии.
— Дочь моя, скоро я тебя выдам замуж, избавлюсь и от этой заботы… Я уж стар и… — голос старика понизился до шепота, — и глуп, — закончил он, пристально взглянув в глаза дочери.
— Люди глупы, а не ты, батюшка.
— Спасибо тебе за доброе слово.
Когда Гэврилэ с дочерью вышли из калитки, то с ужасом увидели, что вся базарная площадь кишит народом. Дно котловины словно всасывало в себя людей, которые отчаянно боролись, чтобы не исчезнуть в воронке. Гэврилэ остановился. Его голубые глаза выражали болезненное удивление.
— Пойдем поищем Эзекиила, — сказал он. — Да поедем домой, пока он у нас есть…
Они направились к месту, где оставили телегу, но не смогли добраться туда — человек пятьдесят крестьян во главе с Пику преградили им путь и разлучили их. Пику размахивал обрезом и что-то кричал. Увидев Гэврилэ, он схватил его за грудь.
— Ты что тут делаешь? Нас убивают, а ты что делаешь?
— Ты пьян, Пику, — обеспокоенно ответил Гэврилэ, думая лишь об одном, — куда исчезла Мария.
Пику на мгновение задумался, потом оттолкнул локтем Гэврилэ.
— Проваливай! За мной, братцы!
По склону котловины карабкались люди с вилами, топорами и дубинами. Другие собирали камни и комья сухой земли. Они пробегали мимо, толкали Гэврилэ в грудь, бока, чуть не сбили с ног и, наконец, притиснули к какой-то стене. Гэврилэ узнал в толпе Кордиша с новым учителем, который вышагивал, как цапля, с очками на кончике носа, старого Мавэ, Кулькушу, красного и облезлого, как всегда, двух-трех женщин. Высоко над всеми возвышалась голова Глигора Хахэу, который, неизвестно почему, улыбался, как ребенок. Все дико кричали на разные голоса.
— Нас убивают венгры!
— Постойте, братцы! Что вы делаете?
— Убивают… Венгры.
— Какие венгры? Постойте!
— Нас! Аа!
Куда же девалась Мария? Звать ее не имело смысла. Возможно, она находится по другую сторону людского потока. Не побежала бы за толпой. Кто-то снова сильно толкнул Гэврилэ, у него перехватило дыхание и потемнело в глазах. Ему хотелось крикнуть: «Люди, братья мои, прогоните злобу из сердец ваших, бросьте ножи, иначе жизнь наша станет чернее ночи. Мир на земле, мир, мир!»
Но мимо бежали разъяренные люди с чужими, искаженными лицами. Марии нигде не было видно. Издалека доносились выстрелы. Прижатый к стене, Гэврилэ думал: «Господи, зачем ты сделал меня разумнее мне подобных?»
Пику с сообщниками клином врезался в толпу, нанося удары направо и налево. Он быстро продвигался вперед, опрокидывая на своем пути мужчин, женщин и оставляя позади странную, непонятную тишину. Пику старался пробиться туда, где расположились венгерские крестьяне из Шиманда. В обрезе у него было пять патронов, но он ни разу еще не выстрелил, а только со злобой наносил удары между глаз, в затылок или низ живота всем, кто попадался ему на пути. За его спиной раздавался хриплый вой Кордиша, распевавшего «Священники с крестом в руках, возглавьте воинство Христово»[14]. Суслэнеску, сжатый со всех сторон устремившимися вперед людьми, впервые в жизни ощущал в себе какую-то животную силу. Ему тоже хотелось наносить удары, кричать, по из его перехваченной волнением глотки не вырывалось ни одного звука. Он не видел ничего вокруг и весь отдался на волю толпы. В нем клокотала неудержимая радость, хотелось обнять кого-нибудь, поделиться переполнявшими его чувствами. Какая-то женщина закачалась и упала среди лункан, подхваченная потоком. Старый Мавэ кинулся к упавшей и, вцепившись костлявыми пальцами в ворот красной цветастой кофточки, разорвал ее сверху донизу, обнажив грудь. Женщина поднялась на колени, закрыла лицо руками и кричала без умолку, но слов ее не было слышно. Поравнявшись с ней, Суслэнеску протянул руку и ущипнул ее за шею, но толпа подхватила его и понесла дальше.
Наконец венгерские крестьяне поняли, что происходит.
— Братья, нас убивают головорезы из Лунки! — завопили они.
Пику очутился перед толстым венгром и рабочим, расчищавшим путь колонне. Лицо венгра показалось ему знакомым, и он выстрелил в упор. Крестьянин повалился прямо на убийцу, обрызгав его кровью. Крестьяне из Лунки задержались у лежащего на земле трупа. Пику сунул обрез в карман сермяги, нагнулся над убитым и, подхватив его под руки, поднял.
В сутолоке никто не заметил, что произошло. Крестьяне поддерживали убитого, чтобы не упал, хлопали труп по плечам, кто-то называл его по имени.
— Что с тобой, братишка, повредил что-нибудь? — с удивлением повторял Пику.
Но тут на крестьян из Лунки градом посыпались камни. Окруженные со всех сторон, они не могли двинуться дальше и бессмысленно топтались на месте. Свист пролетавших камней мгновенно отрезвил Суслэнеску. Вокруг теснились все те же красные, потные, озверевшие лица.
— Уйдем отсюда, — захныкал он, вцепившись в руку Кордиша. — Я не перенесу этого. К чему все это? Зачем?
Суслэнеску повернулся, чтобы посмотреть, что произошло с женщиной, но увидел лишь бесновавшуюся толпу; какой-то парень, которому камнем выбили глаз, вопил не своим голосом, размазывая по лицу кровь. С другой стороны площади послышалось несколько отдельных выстрелов. Толпа ответила на них криками ужаса.
«Кто стреляет? Зачем стреляют? — спрашивал себя Суслэнеску. — И в конце концов что здесь происходит? Чего они хотят?»
Но новые толчки и удары посыпались сзади, и Суслэнеску, закрыв глаза, снова отдался на волю толпы. Он чувствовал едкий запах человеческого пота, хриплые крики вызывали в нем смесь восторга и страха, и от волнения он чуть не плакал.
Выстрелы хлопали реже, но, очевидно, стали точней, так как площадь быстро пустела. Люди бросились в боковые улочки, давили друг на друга, падали в канавы. Несколько раненых корчилось на земле, словно стараясь улечься поудобнее. На колокольне православной церкви били в набат, и над площадью плыл беспрерывный надтреснутый гул.
Суслэнеску тоже бросился бежать. Он пытался спрятаться в каком-нибудь доме, стучался в ворота, но все они оказались закрытыми, а заборы слишком высокими. Вокруг не было ни одного знакомого лица, а лишь все та же бесконечно повторяющаяся картина — бегущие в панике люди. Не в силах больше бежать, Суслэнеску прислонился к забору. Страх начал проходить — ведь война-то кончилась, смерть больше не угрожает. То, что происходило здесь, было уже иным — бессознательным и диким проявлением идеалов, в которые он верил или думал, что верит: родина, национализм, мужество румынского народа. «И все же, — думал Суслэнеску, — возможно, было бы лучше, чтобы народ безропотно принял смену общественного порядка, иначе на нас падет слишком большая ответственность и мы снова предадим».
Суслэнеску не мог перевести дух. Грудь у него горела, и под рубашкой по телу текли теплые струйки пота. Он был один. Улочка опустела. Усталый и ошеломленный, Суслэнеску собирался двинуться дальше, сам не зная куда, когда со стороны площади раздался ритмичный гул шагов. В воздухе гневно и дружно звучали слова:
— Долой фашизм! Долой фашизм!
Несколько бородатых, покрытых грязью людей с винтовками пробежали мимо Суслэнеску. Последний из них задержался, пристально посмотрел на него и злобно усмехнулся.
— Эй ты, твои идут! Можешь больше не бояться.
Человек был так страшен, что Суслэнеску решил — его застрелят раньше, чем он успеет сказать, что он румын и сочувствует тем, кто…
Бородатый человек отпустил Суслэнеску две пощечины, и учитель почувствовал, как разбитые стекла очков поцарапали ему веки.
— Ты что, Петре, очумел? Хочешь, чтобы нас сцапали?
— Я румын, — с яростью завопил Суслэнеску, готовый вцепиться в обидчика. — Слышишь, идиот! Я…
— В таком случае на здоровье, дружище, — засмеялся человек, бросившись догонять остальных.
Суслэнеску долго бродил как слепой, держась за стены, пока кто-то не схватил его за руку.
— Господин Суслэнеску, что с тобой стряслось? В какую заваруху мы влипли?
Это был Кордиш — оборванный, в чужой, надвинутой до ушей шапке. Лицо его, покрытое коркой грязи и навоза, дергалось, как от нервного тика.
— Что случилось?
— Как, разве ты не знаешь? Убитые, сотни убитых и раненых. Из Арада прибыло несколько грузовиков с большевиками. Кроме того, по телефону получено известие, что сюда идет румынская армия. Король и армия! Англия и Америка! Армия идет как раз по той дороге, по которой нам ехать домой. Поэтому айда, бежим.