Проезжая мимо церкви, они остановили лошадей, слезли с телеги и встали на колени прямо в дорожную пыль. С трудом сдерживая слезы, Михай взглянул на жену. Но лицо Анны словно окаменело, и сухие губы беззвучно шептали:
— Отче наш иже еси на небеси…
Когда село осталось позади, Михай вне себя от горя бросился в придорожную канаву и зарыдал. Он лежал там до тех пор, пока не стих вдали скрип удалявшейся телеги. Тогда он поднялся и поплелся вслед за ней.
Дорога длилась около четырех дней. Тодор все время плакал и не мог спать от табачного дыма и духоты в вагоне. Анну тошнило от вони.
— Вы уж не сердитесь. Беременна она… на седьмом месяце, — то и дело обращался к пассажирам Михай.
— Да будет тебе! — оборвала его наконец какая-то толстая венгерка. — Что мы, не понимаем?
На утро пятого дня они добрались наконец до места. На перроне их встретил Иосиф, одетый на городской манер, в черную куртку и начищенные до блеска сапоги.
После обычных поцелуев никто не знал, с чего начать разговор.
— Ну, поехали, — предложил наконец Иосиф. — Я повезу вас на господской коляске.
Так началась их новая жизнь. Родившийся вскоре ребенок умер через несколько месяцев, и они похоронили его на маленьком кладбище, у самого берега Тиссы. Через год Михая назначили управляющим вместо некоего Шандора, который воровал слишком нагло. Устроились они в белом, очень чистом домике из двух комнат. Хозяину поместья, капитану в резерве Борнемизе Аладару, Михай пришелся по душе. Борнемиза был холост и жил с молодой красивой служанкой, за что его отчислили из армии. В поместье он наведывался довольно редко и большую часть времени проводил в Будапеште. На ферме, управляющим которой был назначен Михай, насчитывалось свыше четырех тысяч свиней, за которыми ухаживало множество работников. Михаю положили хорошее жалованье, и вскоре он стал разбираться во всяких сделках. Городские купцы должны были договариваться с Михаем, так как их высочество Борнемиза не желал разговаривать с торгашами, считая их причиной разорения знати. Михай получал свою долю от каждой сделки и, помимо этого, всегда мог незаметно взять себе из огромного стада пять-шесть поросят. За короткий срок он купил двух дойных коров, всякую одежду, домашнюю утварь и обстановку. Анна снова похорошела, только глаза ее навсегда утратили блеск, стали суровыми и жесткими, словно стальные. В 1901 году в семье Моц родилась девочка, которую назвали в честь матери Анной, потом мальчик Траян, умерший пяти лет, потом на свет снова появилась девочка, Эмилия, и еще трое детей, которым не суждено было жить. За Тодором никто не смотрел. Целыми днями пропадал он в степи со своими сверстниками и почти совсем забыл румынскую речь. Это был странный, замкнутый и молчаливый ребенок.
Через три года после приезда Анна и Михай успели забыть о прежней жестокой нужде. Управляющие, приказчики, надсмотрщики и прочая челядь воровали сколько могли. Только мужикам жилось плохо. Но это не тревожило Анну. Она стремилась скопить как можно больше денег, вернуться домой и купить землю. Они сделали второе дно в большом дубовом сундуке и держали там пачки денег, золотые монеты и большой пистолет. Сверху лежала одежда и разные вещи. По вечерам, когда Михай возвращался домой, они запирались вдвоем в комнатке в глубине дома и считали…
— На это мы сможем купить девять с половиной югэров хорошей земли, — мрачно говорила Анна.
— Да, Анна…
Михай был доволен. Все ценили его за хорошее обращение с людьми. Одевался он хорошо — носил черную куртку с широким кожаным поясом, украшенным серебряными пуговицами, высокие мягкие сапоги и белоснежную рубаху. Только от арапника он отказался. Когда выезжал к стадам, брал арапник младшего надсмотрщика.
К ним часто заглядывали главный управляющий — толстый, почти круглый человек, у которого вместо усов торчали, как у кота, несколько волосков, и протестантский пастор. Раз в три месяца Михай отчитывался в усадьбе. Капитану нравился его твердый характер, и он часто говорил ему колкости, чтобы послушать, как тот отвечает. («В нем есть, дорогая моя, какое-то изящество, что-то тонкое, — говорил он сестре, старой деве, которая жила воспоминаниями о женихе, умершем пятнадцать лет назад после падения с лошади на императорских маневрах. — Хорошая раса — валах…»)
— Зачем вам возвращаться домой? — удивлялся священник. — Разве вам здесь плохо? Пристроились ведь?
— Мы — румыны! — сурово отвечал Михай.
— Ах да… Кровь не вода, дает себя знать, — смущенно соглашался пастор.
Иногда по вечерам Анна вдруг начинала смеяться, ей не верилось, что они уже больше не бедняки.
— Видишь, — говорила она мужу. — А что, если бы мы не поехали?
— Нам повезло с Иосифом, — откликался Михай, недовольный ее откровенной радостью, которая могла навлечь на них беду. — Думаешь, всем везет, как нам? Сам Борнемиза и тот по уши в долгах у торговца, у которого служит Иосиф. Потому-то он нас и взял, чтобы угодить торговцу.
— Глупости, — раздраженно отмахивалась Анна. — Работящие люди везде сумеют устроиться. Только лодырь пропадает…
Михай в ответ бормотал что-то неопределенное и умолкал. Он не любил спорить с женой, — все равно не переспоришь. Анна так изменилась, что он часто не узнавал ее. Она, правда, поправилась, но очень постарела. Зато Михай выглядел прекрасно. Прямой, высокий, зеленоглазый, широкоплечий, с коротко, по-городскому подстриженными усами. Каждый раз, когда сестра хозяина видела его верхом, она, не считаясь с тем, что совершает святотатство, находила, что Михай сидит в седле точно так же, как ее жених Гиджи Лехел, которому было суждено умереть смертью героя.
Анна тоже замечала, что женщины — жена пастора и старшая дочь главного управляющего — строят глазки Михаю, но не обращала на это внимания. В сундуке скапливалось все больше денег.
— Послушай, Михай, — сказала однажды Анна. — Надо нам положить деньги в банк. Узнай-ка ты, какой банк лучше…
Нелегко было Анне расстаться с деньгами. Документ, полученный из банка Аллами, показался ей простой бумажкой. Но она наслышалась о стольких грабежах и убийствах в степи, что страх потерять плоды многих лет труда оказался сильнее.
Девочки успели подрасти. Анна ходила в четвертый класс, Эмилия в первый. Обе помогали по хозяйству. Анна переложила на них все домашние дела, а сама стала откармливать гусей, индюков и завела четыре коровы. Молоко они отсылали на продажу в город вместе с продуктами поместья. Экономя во всем, Анна носила одежду из очень прочной ткани, считала и пересчитывала каждую копейку. Только за столом они позволяли себе «побарствовать»: ели помногу и она и Михай. Дети во время обеда получали ложкой по губам за каждое лишнее слово.
В начале каждого года Анна и Михай собирались вернуться в родное село, но никак не могли отказаться от легкого заработка, Хотя мечтали лишь об одном — стать наконец полноправными хозяевами своего добра. В семье всем управляла Анна. Михай полностью подчинялся жене, однако время от времени на него нападала непреодолимая тоска по родному краю. В такие дни он являлся домой мертвецки пьяный и лез в драку. Анна ему не перечила, старалась молчать. Потом Михай добирался до берега Тиссы, садился на пригорок и, глядя на сонное течение реки, напевал сквозь слезы:
Лист зеленый, лист вишневый,
Рад я в путь пуститься новый.
Любо слушать стук копыт.
Слушать, как мой воз скрипит.
В такие дни Михай спал в сенях и вставал на следующий день ворчливый, с головной болью.
— Да пойми ты, глупая баба. Давно пора нам воротиться домой. Не собираешься же ты похоронить нас здесь навсегда?..
Дети росли. Однажды Анна застала Тодора в хлеву с одной из помещичьих служанок и отхлестала кнутом. Старшая дочь Аннуца не отличалась красотой и говорливостью, но зато была работящей. Эмилия же приобрела замашки господской барышни и даже топала ножкой, особенно на отца, который не знал, как ей угодить.
— Замолчи, дочка, замолчи, мама услышит. На следующей неделе я привезу тебе из Пешта все, что пожелаешь.
— Не из Пешта, а Будапешта, — поправляла капризница. — Когда наконец вы перестанете быть таким мужланом?
В тысяча девятьсот двенадцатом году Анна снова забеременела. Впервые в жизни она по-настоящему почувствовала себя матерью. Пристыженный Михай считал неприличным заводить детей в таком возрасте, и ему хотелось провалиться под землю, когда капитан Борнемиза поздравил его…
Михай заметил, что и остальным детям это было не совсем по душе. Однажды Тодор вернулся домой с синяком под глазом и выбитым зубом.
— Что с тобой? — спросила мать.
Парнишка не хотел говорить, но когда увидел, что ему может влететь, с ревом рассказал, как Иошка, сорокалетний батрак из конюшни, крикнул ему вслед: «Ну и здорово же вы размножаетесь. Видать, хорошо вам живется здесь у нас».
Тодор бросился на него, но, конечно, был избит.
— Ах, вот как? — пробормотала сквозь зубы Анна, набрасывая платок и завязывая шерстяной кушак. — Ну, ничего!..
— Куда ты идешь, мамочка? — встревожились дочери.
— Помалкивайте и сидите дома, не ровен час, залезут и обкрадут.
Анна кинулась прямо на конюшню и вызвала оттуда Иошку. Тот вышел в недоумении, но не успел он толком разобраться, в чем дело, как Анна отвесила ему звонкую пощечину, потом еще одну и ударила кулаком в грудь с такой силой, что Иошка кубарем полетел на землю. Как раз в этот момент отворились ворота, и во двор вкатил на дрожках сам капитан Борнемиза. Иошка подбежал к нему и, опершись о подножку, пожаловался на Анну.
— Убирайся к черту, идиот! — засмеялся Борнемиза и замахнулся кнутом. — Какая от тебя польза, если с бабой не можешь справиться!
С тех пор работники поместья стали побаиваться Анну, и даже Михай долгое время робел перед ней.
Ребенок родился беленький, голубоглазый. Его окрестили Павлом, но Анна ласково звала его по-венгерски — Палли. Другие дети перестали для нее существовать, и она равнодушно приняла известие, что Тодор связался с какой-то девчонкой.