Он аккуратно сложил чужую одежду и положил ее на землю.
— Пошли искать тетушку Анну, — обратился он как ни в чем не бывало к Джеордже.
Глава V
Всю дорогу домой Митру молчал. Старуха, смеясь, рассказывала, как нашла свинью, как сама привязывала ее фартуком за заднюю ногу, чтобы снова не убежала. Веселая, гордая своим успехом, Анна скоро уснула, и Митру растрогался чуть не до слез, когда почувствовал на своем плече ее маленькую легкую голову. За его спиной Арделяну и Джеордже беседовали о поместье Паппа и людях, которым необходимо в первую очередь дать землю, так как пятисот гектаров все равно не хватит на всех. Митру вздрогнул, когда услышал свое имя, но не стал оборачиваться, хотя у него и запершило в горле. На вопрос Арделяну: «А ты, Митру, вступил в партию?» — он отрывисто бросил, не сводя глаз с крупов лошадей:
— Может, и вступил.
В село они приехали не первыми, там уже все знали о драке в городе, и несколько женщин побежали за телегой, засыпая их вопросами о родных; участвовали ли те в драке, не побили ли их, не потеряли ли телеги, лошадей.
Митру остановил телегу у ворот школы, выгрузил свинью, но войти отказался наотрез.
— Я не в обиде на вас, господин директор. Какое там… У меня сегодня дела… — успокоил он Джеордже, заметив, что тот нахмурился.
— Завтра будем выбирать комиссию по разделу земли. Придешь? — спросил Арделяну.
— Если нужен, то буду. А сегодня занят.
Митру хотелось, чтобы кто-нибудь спросил его, что у него за дела, но никто этого не сделал, и он, повернув телегу, погнал лошадь к дому Траяна. Но там он не остановился, а поехал дальше к околице, где в лачуге, крытой гнилой соломой, жил Глигор Хахэу. Он застал его крепко спящим, и прошло немало времени, прежде чем ему удалось растолкать Глигора.
— Протрезвился или все еще пьяный? — спросил Митру, когда Глигор поднялся наконец на ноги.
— Трезвый.
— Тогда пошли, есть дело…
— Что еще?
— Увидишь. Ну пошли, чтоб тебя…
Глигор уставился на Митру мутными от сна глазами.
Митру нетерпеливо топтался на месте и потирал руки, едва сдерживая смех.
— У тебя есть еще тот револьвер?
— Есть, а что?
— Не лезь с вопросами, поднимайся, и пойдем. Телега на улице.
Митру вышел на улицу, забрался на шелковицу и на глазах озадаченного Глигора сломал несколько зеленых веток, украсив ими упряжь и головы лошадей.
— Что, удивляешься? А? — спросил он приятеля. — Не найдется ли у тебя какой-нибудь одежки, получше?
— Есть воскресная, — ответил совсем сбитый с толку Глигор.
— Дай мне одеть…
— Да ты в ней потонешь, Митру.
— Не беда, давай сюда.
Одежда и в самом деле оказалась велика. Рукава рубахи болтались у колен. Брюки свисали, и Митру пришлось подтягивать их почти до самой груди, а на ноги, чтобы сапоги не спадали, намотать две пары портянок.
Глигор молчал, по-прежнему ничего не понимая, но не осмеливался спросить; ему казалось, что Митру рехнулся.
— Захвати топор и полезай в телегу, — командовал Митру.
Когда Глигор уселся, Митру гикнул и, стоя в телеге во весь рост, погнал лошадей галопом. Был уже вечер, с лугов пригнали стадо, в хатах зажигались огоньки.
Митру остановил телегу у дома старосты Софрона и приказал Глигору подождать его. Сам он вошел в ворота. Двор был большой, мощеный. В летней кухне виднелся свет, и оттуда доносились голоса. Митру грузными шагами вошел в помещение и остановился на пороге. Софрон с женой и дочерью ужинали за столом. У стены сидел Лэдой. При виде Митру он побелел и вскочил с места.
— Добрый вечер, — хрипло сказал Митру. — Хлеб да соль!
— Садись поешь с нами, — пригласил хозяин, собираясь подвинуть Митру стул.
— Благодарствую. Боюсь, ваш кусок поперек горла станет!
Софрон — человек лет шестидесяти, с длинными белыми усами — тяжело поднялся, придерживая живот ладонями.
— Зачем пожаловал?
— Дело к тебе есть, Софрон. Давно собирался, да запамятовал…
— Ты, я вижу, пьян, пойди и выспись. До завтра голова прояснится. Тогда и поговорим в примэрии… Там меня найдешь.
— Я тебя уже нашел, — обозлился Митру. — Будь любезен, прогуляйся до примэрии сейчас, не откладывая в долгий ящик.
— Это еще зачем?
— Там увидишь. — И Митру, не в силах больше сдерживаться, добавил: — Кончилось твое царство. Не будешь больше издеваться над людьми. Выгоним тебя так же, как коменданта в Тырнэуць.
— Да кто выгонит-то? — залепетал Софрон, вообще не отличавшийся храбростью.
— Мы — коммунисты. И не думай нам перечить, не то выбросим совсем из села. Добром говорю!
Софрон повернулся к Клоамбешу, но тот не поднимал глаз с носков сапог.
— Иди, — буркнул он наконец.
Жена Софрона застыла в растерянности с уполовником в руке.
— Ничего не поделаешь, так гласит приказ, — презрительно усмехнулся Митру. — А с тобой я еще поговорю, — обернулся он к Клоамбешу. Митру хотелось кричать — так радовал его страх, отразившийся на лицах Софрона и Клоамбеша. «Вот оно как выходит, вот как, конец им пришел» — думал он.
Наконец Софрон решился. Толстыми дрожащими пальцами завязал свой трехцветный кушак и засеменил к выходу.
— Поставь-ка похлебку на огонь, — бросил он с порога жене и с трудом влез в телегу. Всю дорогу он пытался заговаривать с Митру, но тот только насвистывал сквозь зубы и, казалось, не слышал его. В примэрии никого уже не оказалось, кроме фельдфебеля Гочимана — он жил здесь же в маленькой комнатушке и, услышав шум, выскочил навстречу пришедшим в коридор в нижней рубахе и кальсонах.
— Как ты смеешь ходить так в государственном доме? — напустился на него Митру. — А ну, живо натяни форму и сразу же возвращайся. Есть дело.
Гочиман разинул рот от удивления.
— Не заставляй повторять, иначе заговорю по-другому, — пригрозил Митру.
— Господин староста… — обратился Гочиман к Софрону.
— Он больше не староста, — перебил его Митру.
— А кто вместо него?
— Я.
— А кто вас назначил?
— Коммунистическая партия, не знаю, слышал ли ты о ней. И не торчи передо мной с голой задницей. Смотреть стыдно!
Гочиман уже знал о событиях этого дня, он и прежде опасался что наступят тяжелые времена, и поэтому молча шмыгнул в соседнюю комнату и принялся одеваться. Глигор прислонился к косяку двери и широко улыбался. Так вот оно что! Хорошее дело!
— А ты, — обратился Митру к Софрону, — шагай за мной, — и, опередив его, вошел в канцелярию, зажег лампу и осмотрелся. — Видать, Софрон, ты не знаешь, что у нас новое правительство? Где портрет доктора Грозы[15], я что-то его не вижу? Или тебе не по душе его личность? Антонеску поприглядней?
Софрон окончательно смешался. Он попытался что-то ответить, но поперхнулся и закашлялся.
— Ладно, — уже мягче сказал Митру, — завтра сам повешу. Давай ключи.
Дверь осторожно отворилась, и вошел Гочиман в полном обмундировании с карабином за плечом.
— Жду ваших приказаний, господин староста, — отрапортовал он, встав по стойке «смирно».
— Постой где-нибудь в сторонке, пока не освобожусь.
— Есть!
Митру взял ключи, протянутые Софроном, и задумчиво подбросил их на ладони.
— Все тут, — сказал Софрон.
— Хорошо. Тогда можешь идти, не то похлебка остынет. А ну постой, чуть было не забыл. Ты ведь большой приятель с Лэдоем?
— Какое там. Заходит иногда. Не выгонишь ведь…
— Ну, тогда до свидания.
Не дожидаясь ухода Софрона, Митру повернулся к Гочиману.
— Давно ты в Лунке?
— Да уж лет пятнадцать, господин староста.
— И не надоели тебе здешние люди?
— Что вы, господин староста. Пришлись мне по душе.
— Зато ты им надоел. Ты им больше не нужен, понимаешь? Жалованье за этот месяц получил?
— Нет, вашество… да я…
— Постой. — Митру направился к денежному ящику, долго подбирал нужный ключ и наконец вытащил кипу денег.
— Сколько тебе следует?
— Две тысячи восемьсот.
— Получай. А теперь слушай: господство ваше кончено на веки веков. Теперь власть наша; тех, кто вас терпеть не может… достаточно поиздевались над нами, бедняками. Собирай свои наворованные манатки и скатертью дорога. Глигор!
— Что тебе?
— Возьми винтовку, посади его в телегу и свези за околицу, а там отдай оружие, да не забудь вынуть патроны, чтобы он не выстрелил тебе в спину. Скажи ему на прощание, что ежели еще раз увижу его в наших краях, то припомню все грехи. Слышишь, Глигор? А после этого поезжай ко мне домой и скажи, что я, мол, в примэрии, старостой стал.
Дрожащими руками Гочиман протянул карабин. Ему казалось, что все это дурной сон и Митру даже не человек. Потом он подумал, что Глигор может пристрелить его у околицы, и похолодел от ужаса.
Арделяну решил не оставаться на ночь у Теодореску. Он плотно, с аппетитом поужинал и сказал, что пойдет на квартиру, где прежде жил и оставил кое-какие книги и вещи. Джеордже проводил его до ворот. Там они присели на источенный дождями камень и закурили.
Этот весенний вечер в Лунке был необычно шумным, людям не спалось. Дверь корчмы ежеминутно открывалась, выбрасывая до самой дороги оранжевую полосу света; изнутри слышались шумные возгласы.
— Почему вы не захотели остаться у нас? — лениво обратился Джеордже к Арделяну, думая о чем-то другом.
— Так лучше. Нам пока следует рассредоточиться.
— Нечто вроде форпостов.
— Да, пожалуй, — Арделяну шумно затянулся. — Знаете, нам необходимо создать здесь партийную организацию. Кроме Кулы и вас, здесь есть коммунисты?
— Нет. Но теперь, после сообщения о разделе земли, многие запишутся.
— Что случилось с Митру Моц? Что он натворил сегодня в Тырнэуць?
Джеордже замялся, не зная, следует ли рассказывать. Он жалел, что ударил Митру, но и этого нельзя было скрывать.
— Воровал… Я встретил его с кучей барахла и ударил по щеке.