— Зачем?
— У нас должны быть очень чистые руки.
— От драки они чище не станут, — усмехнулся Арделяну.
— Это так, но…
— Он очень беден, не так ли?
— Страшно… — Джеордже запнулся, подумав: по сравнению с кем и с чем? — У него нет даже дома… За пощечину я извинюсь…
— Не стоит, он и так забудет, — сказал, вставая, Арделяну.
— Нет, не забудет, — сказал Джеордже, и тут же подумал: «Люди злопамятны, те, кто надеется на их короткую память, ошибаются».
— Завтра утром приду, — продолжал Арделяну, протягивая руку. — Оповестим народ о реформе. Что за человек здешний староста?
— Жулик, кулак.
— Выгоним. На его место нужен уважаемый всеми человек.
— Может, Гэврилэ Урсу?
— А захочет ли?
— Не знаю. Не думаю, но если разберется, поймет, что мы хотим, будет с нами.
— Ну ладно. Спокойной ночи.
Как только они расстались, Арделяну пожалел, что не остался ночевать у директора. Уже поздно, старуха хозяйка, должно быть, спит, а он смертельно устал. Эта усталость, разлитая по всему телу, уже почти год не покидала Арделяну: делала вялыми все движения его грузного тела, и даже речь, словно он думал о чем-то другом. Немало пришлось ему пережить с прошлой осени, когда он покинул село. Несколько дней он провел в плену у немцев, в запломбированных теплушках, куда его бросили вместе с толпой самых разношерстных людей. Потом состав поставили на запасные пути, забыли о нем. Полумертвые от голода, задыхающиеся пленные почти весь день кричали, не зная, где они — в поле или на какой-нибудь станции. Потом на поезд опустилась свинцовая тишина, сквозь стенки вагонов стали проникать голоса поля — треск кузнечиков, шелест трав и пение телеграфных проводов. На третий день мимо состава прошли советские танки. В оглушительном грохоте гусениц танкисты не расслышали сначала вопли запертых в вагонах узников. Но в полдень их освободили. Оказалось, что поезд стоит в открытом поле у шоссе, и люди тотчас же разбрелись по залитой ослепительным солнцем дороге, над которой колыхались столбы пыли. Через два дня Арделяну добрался до Арада. Он был так голоден и слаб, что его преследовали галлюцинации. Город еще не был занят русскими, но немцы и венгры уже в беспорядке отступили, бросая по дороге автомашины, оружие, боеприпасы, снаряжение.
По улицам патрулировали группы вооруженных рабочих, перестреливаясь с фашистами, засевшими на чердаках и балконах. Арделяну разыскал комитет партии в бывшем «Доме немецкой книги», но не застал там ни одного знакомого человека. Ему сказали, что Михуц, через которого он был связан с партией, действует с большой группой партизан где-то в окрестностях города и, пока он не вернется, Арделяну не смогут доверить никаких заданий.
Этот ответ вывел Арделяну из себя, хотя он и понимал, что иначе нельзя, — время беспокойное, и фашисты, несомненно, оставили в тылу немало своих агентов, которые пытаются пролезть в партию.
Несколько дней Арделяну работал поденно: колол дрова, убирал дворы за тарелку супа, спал в парке, где по утрам бывало очень холодно. Потом, когда пришли русские и вернулись партизаны, Арделяну встретил Михуца и еще двух товарищей по подполью. Теперь он вел партийную работу среди железнодорожников, расклеивал по ночам листовки, дрался с царанистами, был избит двумя железногвардейцами с Астры, продавал газеты, грузил вагоны для фронта. Прошло три-четыре месяца, прежде чем Арделяну вызвали в уездный комитет партии, где он отчитался о своей работе в Лунке и подробно рассказал о настроениях крестьян. Убедившись, что он тесно связан с крестьянскими массами, руководство предложило ему временно вернуться на партийную работу в волость для организации партийных ячеек в деревнях. Однако прежде он должен был пройти специальные курсы в Бухаресте. Арделяну добирался в столицу восемь дней, потом как следует наголодался — в Бухаресте было туго с продовольствием. Курсы помещались на окраине города, в особняке, принадлежавшем раньше какому-то богачу. В огромных, как залы ожидания, комнатах, загроможденных стильной мебелью, стоял невероятный холод. Золоченые ножки стульев ломались, если на них садились без должной осторожности. Слушатели спали по двадцать — тридцать человек в одной нетопленной комнате, но весь день с жадностью читали, понимая половину или даже четверть из прочитанного и засыпая лекторов бесконечными вопросами. Почти каждую неделю в городе происходили манифестации, кончавшиеся потасовками. 24 февраля и 6 марта Арделяну побывал на Дворцовой площади под пулеметным огнем[16]. По окончании курсов он вернулся в Арад, а через несколько дней попал сюда — в Лунку.
Голубой сумрак казался ему привычным и спокойным. Из степи налетал по-весеннему свежий ветерок. Арделяну стоял, опершись на изгородь, и смотрел на густо усеянное звездами небо, на серую ленту шоссе. Дверь корчмы то и дело распахивалась. Все завтрашние дела казались ему сейчас отдаленными. Он с улыбкой думал, что крестьяне Лунки, должно быть, встретят его как старого знакомого и будут очень довольны, что вновь откроется сельская мельница и им не придется больше ездить в соседнюю деревню молоть муку…
Оторвавшись наконец от изгороди, Арделяну не спеша пошел к корчме. Ему захотелось выпить большой стакан очень холодной цуйки и закусить листом соленой капусты, — несомненно, у Лабоша еще сохранились ее целые бочки. Неожиданно огромная радость охватила его при мысли, что он снова здесь, в Лунке. Захотелось заходить во дворы, называть людей по имени, расспрашивать о жизни, говорить о поместье, которое через несколько дней будет принадлежать крестьянам, наблюдать, как они изменяются, как начинают думать по-новому, сами того не замечая.
В корчме стоял такой дым, что с темной улицы ничего нельзя было разобрать. Арделяну закашлялся. За всеми столами, тесно прижавшись друг к другу, сидели люди, облокотившись на толстые, выскобленные, залитые вином доски. Из маленькой комнатушки, предназначенной для именитых гостей, доносилось пиликание скрипки, заглушаемое хриплыми возгласами. Толстый заспанный Лабош, переваливаясь, ходил от стола к столу и наполнял стаканы, проливал вино и ругал клиентов. За стойкой на высоком стуле, как на клиросе, восседала его жена и заносила заказы в книгу одной ей известными знаками — писать она не умела. Головы многих крестьян были обмотаны окровавленными бинтами, у других забинтованные руки висели на перевязи.
— А ты когда приехал? — неприветливо спросила Арделяну трактирщица, косясь на него одним глазом. — Давно здесь? Что будешь пить? Цуйку? Где пропадал? Мельницу когда пустишь?
Арделяну выпил стакан цуйки. Она оказалась тепловатой, крепкой и противной на вкус.
— Прежде была лучше… — скривившись, сказал Арделяну.
— М-да, — согласилась трактирщица. — Прежде мы гнали ее не из кукурузы. Я слышала, что от нее даже слепнут, — прошептала она.
— А той хорошей, сливовой, больше нет?
— Есть, да не про вашу честь. Никому не подаю.
— Это меня-то? — вопил худой крестьянин с двумя багровыми пятнами на щеках. (Арделяну узнал в нем Пику.) Меня? Эх вы, болваны, — обратился он к соседям. — Говорил, не ходите, там нас наверняка поджидают венгры. Не послушались! Прав я был или нет?
— В чем дело? — склонился Арделяну к трактирщице.
— Не знаешь? — зевая, ответила она. — Подрались на ярмарке с венграми. Этот, — показала она острым грязным ногтем на Пику, — главный заводила… подзуживал их… Потом вмешались какие-то солдаты или еще кто-то и не дали им драться, помирили людей. Я слышала, что они даже успели вместе напиться, дураки, что с них возьмешь…
Не отходя от стойки, Арделяну обернулся к людям и невольно вздрогнул. На краешке скамейки, протирая красные от дыма глаза, сидел Гэврилэ Урсу, которого он прекрасно помнил. Арделяну удивился, что видит его здесь. Он знал, что тот уже сорок лет не брал в рот спиртного, даже пива. Взгляды их встретились, и Арделяну понял, что Гэврилэ узнал его, хотя и не подал виду. Худощавое лицо старика было бледным, седые усы жалко свисали.
— А все-таки, Пику, хорошо, коли будут давать землю, — робко сказал какой-то оборванный крестьянин.
— Черта с два будут давать! Дураки вы! Должны же они что-нибудь обещать, не то мы смели бы их с лица земли. Как на фронте… Куда им до нас, этим городским фертикам, которые во время войны колесики вертели на фабриках? Кровь-то мы проливали. Они вас обманули, а вы и уши развесили… Упустили время. Могли бы накласть им. Слюнтяи вы, а не люди.
Марку Сими поднялся с места, шатаясь, подошел к Пику и обнял его за плечи. Он был пьян, голова болталась из стороны в сторону.
— Ты что же — не слышал? — заплетающимся языком сказал он. — Не слышал, как сам господин директор, дай ему бог здоровья, сказал, что будут давать землю. А этот человек…
— Дерьмо он, а не человек, — заорал Пику так громко, что все замолчали и невольно обернулись к нему. — Слышали, что сказал?
За столами послышался ропот, но с Пику никто не осмелился спорить и тот продолжал орать, брызжа розоватой слюной:
— Что директор? Кончено с директором! Тем, кто продался, у нас нет места. Это шпион. Послушались его, а что получилось? Гиурица Лупу и Кочиш подыхают. Пойдите скажите их матерям, что директор хороший человек, да они с вас кожу сдерут. Землю дадут? — Пику злобно рассмеялся. — Черта с два. У кого ее возьмут? У Паппа, друга Черчилля? А почему не у его величества короля? Или и у него отберете?
— Имение Паппа будет поделено между крестьянами Лунки, — отчетливо и твердо сказал Арделяну.
Все разом обернулись к нему.
— Дай мне еще стаканчик этой отравы, — попросил Арделяну трактирщицу и со стаканом цуйки в руке подошел к столу, где ему с трудом освободили местечко.
— Что Папп, не человек? — в упор спросил он Пику, который продолжал стоять, растерявшись от неожиданности.
— Человек…
— Разве он не живет в нашей стране? Живет. Тогда законы страны имеют власть и над ним. А закон отнимает у него землю.