В ответ на его слова со всех сторон посыпались вопросы:
— Когда ты приехал, дружище?
— Останешься у нас?
— А мельница? Так вот оно как…
— Твоя правда, на фронте мне тоже так говорили!
— Да заткнись ты, Пику!
— Так вот, — продолжал Арделяну, вытирая лоб. — Завтра созовем всех и выберем комиссию по разделу земли… Все, кому полагается по закону, получат… Яснее быть не может.
Гэврилэ Урсу устало поднялся со своего места, поклонился всем присутствующим и молча направился к дверям. Пику схватил его за рукав.
— Постой минутку, будь добр, а этому я сейчас укорот сделаю.
Арделяну с улыбкой посмотрел на него снизу вверх. Растерявшись, Пику взглянул на него, потом на дверь, за которой исчез Гэврилэ.
— Тогда… — пробормотал он, — тогда и мне полагается. Я тоже был на фронте и надорвал там здоровье.
— Это мы еще посмотрим… Прежде всего получат вдовы и самые бедные.
Пику помялся и, не найдя что сказать, быстро вышел, хлопнув дверью. Вслед ему послышался смех, а один из крестьян поднес палец к виску, давая понять, что Пику не в своем уме.
— Так как же с землей? — спросил, широко улыбаясь, Битуша и потянулся через стол к Арделяну. В соседней комнате чей-то хриплый голос запел:
Сколько девушек любил —
Но достались все другим.
— Заглохни! — рявкнул парень с повязанной головой и швырнул в дверь пустой стакан. Наступила тишина. Потом в дверях появилась маленькая сморщенная мордочка писаря Мелиуцэ. Он был взбешен, но, заметив Арделяну, расплылся в улыбке и направился к нему с протянутой рукой.
— Как живешь, Арделяну?
— Хорошо, Мелиуцэ, — ответил тот.
Секунду стояла тишина, затем взрыв хохота заполнил всю комнату.
— Так вот, поместье Паппа… — начал Арделяну.
Гэврилэ Урсу не успел еще уйти далеко. Он шел медленно, спрятав голову в плечи, и что-то бурчал себе под нос. Это не удивило Пику, который считал своего так называемого брата не совсем нормальным. Но теперь Гэврилэ был ему нужен, и Пику решил терпеливо сносить все его причуды. Он догнал старика и положил ему руку на плечо. Гэврилэ не остановился и даже не обернулся, а только спросил вполголоса:
— Что тебе?
— Поговорим. Нам надо поговорить, Гэврилэ.
— Слушаю.
— Может, к себе позовешь?
— Нет, — мягко ответил Гэврилэ.
— Почему так?
— Говори, что хотел, — так же тихо и ласково сказал Гэврилэ.
Пику задохнулся от злости, перед глазами у него поплыл красный туман, но он все же сдержался и продолжал молча идти рядом с Гэврилэ до мостика через протоку. Сквозь тучи проглядывал узкий серп луны, и здесь, на мосту, Пику рассмотрел, что Гэврилэ бледен, как мертвец. Он заставил его остановиться и опереться на гнилые перила мостка.
— У тебя есть деньги? — спросил Пику и, не дожидаясь ответа, сбивчиво и страстно заговорил, брызгая слюной и наскакивая на собеседника.
— Все считают меня полоумным, и пусть… Наплевать! У меня есть голова на плечах. Если бы я мог дать тебе ее взаймы хоть на денек… Мы оба вышли бы в люди. Вот так, дружище, стали бы большими людьми… А потом будь что будет. Только эти оборванцы боятся завтрашнего дня… Скажи, сколько у тебя денег?
— Много, — ответил Гэврилэ таким тоном, что Пику не понял, шутит он или нет, но все же решил принять его слова за правду.
— И у меня есть кое-что, немного, правда, но, поможет бог, еще достану. Теперь слушай внимательно, давай купим поместье Паппа. На двоих.
Пику широко расставил ноги, упер руки в бока и, довольный, усмехнулся, обнажив обломки зубов. Гэврилэ окаменел, хотел что-то сказать, смешался. Его растерянность бесконечно обрадовала Пику. Он снисходительно засмеялся и обнял старика за плечи.
— Слушай меня, как бога прошу. Они приберут к рукам поместье… Заберут, даже если в них будут стрелять солдаты. Все равно заберут. Закон на их стороне. У этого шпиона директора большая власть. А на что Паппу поместье? Плевать он на него хотел. Даже не заглядывает туда.
— Заглядывал лет пятнадцать назад… Как-то летом…
Пику раздраженно махнул рукой.
— Да провались он. Лучше слушай меня. Поедем к нему и скажем: коммунисты хотят отобрать у вас землю. Продайте ее нам, мы дадим хорошую цену. Заплатим ему только четверть всех денег, и пусть катится в тартарары. Да не сердись, что я ругаюсь, — привык. Понимаешь? Пусть он даст расписку, что получил все деньги. Пообещаем, что, ежели времена изменятся, мы вернем ему землю по прежней цене или немного подороже, чтобы и нам была выгода. Гэврилэ, сколько у тебя денег?
Но Гэврилэ молча отошел от перил и побрел к дому. Пику схватил его за рукав, громко сопя от волнения.
— А ты не дурак, Теодор, — улыбнулся Гэврилэ. — Умен, ничего не скажешь. — Но я скажу тебе кое-что: пропала земля, и не только Паппа. Пропала и наша. Все пропало. Раз люди решили отнять землю у барона, их уже не остановишь! У нас тоже могут отнять, а потом будут отбирать друг у друга, убивать друг друга и враждовать сотни лет… Мне нужна не земля Паппа, а порядок. Такой порядок, чтобы ни одна собака не осмелилась нарушить его. Чтобы даже собаки боялись…
Пику схватился за грудь, согнулся и надолго закашлялся.
— Поправляюсь, — сказал он, взглянув на ладонь. — Крови нет… — Потом отступил на шаг и смерил Гэврилэ взглядом. — Послушай. Если поместье все равно отберут, пусть оно будет наше. Пятьсот югэров… земля. У тебя думы об ином? Вижу. Тебе нужно навести порядок. («Ну и черт с тобой, — подумал он, — делай что хочешь, болван, только отдай мне свои деньги».) Ты хочешь, чтобы тебя слушали люди. Ежели у тебя будет земля, они будут слушать от страха, поневоле. В кулаке будут у тебя. А одними словами ничего с ними не сделаешь. Дашь мне денег?
Гэврилэ замедлил шаг. Пику с волнением следил за его движениями, старался понять, согласен он или нет.
— Может быть, и дам, — наконец ответил Гэврилэ. — Только было бы куда лучше, чтобы все осталось, как теперь. Люди не станут ни богаче, ни беднее от четырех югэров, а жадность у них разыграется… А теперь пошли к Кордишу.
— Зачем?
— Увидишь.
— Хорошо.
Они пошли рядом. Пику судорожно зевал. Ему хотелось спать, но он боялся прекословить Гэврилэ.
В доме учителя все еще горел свет, доносились хриплые, пьяные голоса.
— Темно у меня на сердце, — вздохнул Гэврилэ, глядя в землю. — Темно, как в могиле.
У Кордиша их встретили криками радости. Вокруг стола, заставленного тарелками, бутылками и грязными стаканами, сидели сам хозяин, бледный и потный Кордиш, отец Иожа, разгоряченный, в одной нижней рубахе, и захмелевший Кулькуша с мокрой от вина бородой. Тут же клевал носом Суслэнеску. Жена Кордиша Сильвия, высокая, еще довольно красивая женщина, не спеша двигалась за их стульями и потчевала гостей:
— Пейте, кушайте, угощайтесь.
Гэврилэ присел, отломил кусочек хлеба и окинул присутствующих долгим взглядом. Отец Иожа притворился, что не заметил его, — как-никак, Гэврилэ был главой баптистов, и поп считал необходимым, враждовать с ним, хотя в глубине души уважал старика и хотел бы вернуть его на путь истинный, да сам не силен был в вопросах веры.
— Принеси доску, Сильвия, — быстро крикнул Кордиш. — Тащи ее сюда. Пусть они посмотрят, как мы…
Сильвия подала Гэврилэ довольно длинную свежевыструганную доску, на которой было написано дегтем: «Здесь живет предатель». Все одобрительно загалдели, только Суслэнеску печально улыбнулся и покачал головой.
— Знаете, что это такое? — спросил Кордиш. — Не знаете? Эту доску мы сегодня же ночью прибьем к воротам Теодореску. Так приколотим, что не отдерешь. Кроме того, я поручил кое-кому выбить у него стекла. Пусть знает, с кем имеет дело…
— Хорошо, — сказал Гэврилэ и чуть заметно кивнул головой.
Не ожидавший одобрения, Кордиш сначала растерялся, потом быстро наполнил два стакана вином, шатаясь, подошел к Гэврилэ, поцеловал и протянул стакан.
— Выпей, дорогой. Прошу тебя, выпей…
— Спасибо, я не пью, — ответил Гэврилэ.
Кордиш нахмурился. Зная вздорный характер учителя, Гэврилэ подошел и, грустно улыбаясь, прикоснулся к его лбу губами.
— Теодореску нужно наказать, — прогнусавил отец Иожа. — Я прочту в церкви проповедь о предателе. Ты, Пику, да и вы, Гэврилэ, наверно, еще не знаете, что Митру Моц явился в примэрию, украл ключи у Софрона и самовольно занял место старосты. Его следует отдать под суд…
— Да, не мешало бы, — согласился Гэврилэ. — В тюрьму бы его за это.
Суслэнеску внимательно взглянул на Гэврилэ. Как сквозь туман, разглядывал он красивое, правильное лицо, голубовато-серые глаза и вдруг проникся симпатией к старику. Весь этот день Суслэнеску чувствовал себя необычно счастливым. Уважение и почет, с которыми относились к нему новые друзья, приятно щекотали его самолюбие. Говорил он мало и так путано, что сам не понимал, что говорит. Но не содержание, а отзвук, который находили его слова, имел для него значение. Сотни раз говорил он так с Высланом и коллегами по гимназии, но никогда еще не испытывал такое острое, волнующее чувство от того, что даже самые сокровенные мысли его находят отклик и понимание. И у кого? У этих простых людей, которые несколько десятков лет назад были бы его рабами. Он чувствовал их поддержку и по уважительному тону священника, который обращался к нему не иначе, как «господин профессор», «ваше превосходительство», и т. п. Эти люди приняли его в свою среду без всяких подозрений, руководствуясь при этом простым инстинктом и не выпытывая его мысли (как попытался сделать это Теодореску). Понадобился всего лишь один напряженный день, чтобы он впервые в жизни не побоялся понять свое предопределение, свою миссию и самозабвенно сблизиться с ними, тогда как прежде ему приходилось быть недоверчивым и напряженным со всеми, чувствовать себя недостаточно сильным, чтобы быть последовательным. Поэтому Суслэнеску не интересовала суть споров; он улавливал в них лишь наивную сущность их взглядов и полностью принимал их. Все сводилось теперь к борьбе против смешения ценностей, которые несла с собой эпоха.