Анна накупала для Палли в городе все самое лучшее и таяла от радости и гордости, когда слышала, как жена управляющего приговаривала:
— Да, это настоящий барчонок. Сохрани его только господь…
Дочерей Анна отправила в Будапешт — Анну в школу домоводства, а Эмилию в католический пансион, куда принимали детей торговцев и зажиточных крестьян. Михай постепенно стал доверенным человеком Борнемизы, который намеревался даже назначить его управляющим всего поместья и выжидал только удобного случая, чтобы отделаться от прежнего, брата своей любовницы, с которой он прижил уже троих детей. Поэтому Михай все чаще ездил в Будапешт, и однажды знакомые купцы свели его после попойки в большой дом весь в зеркалах и коврах, где их встретили женщины в коротких шелковых рубашонках. Михай побывал в комнате с одной из них — Юлишкой. Потом угрызения совести долго мучили его, но исповедаться было некому. Во всем уезде не было ни одного православного попа, а с католиками и реформатами Михай не хотел связываться.
Когда Павлу исполнилось два года, вспыхнула война.
Сначала люди не разобрались, в чем дело. Ходили слухи, что эти бешеные сербы убили единственного сына императора и его жену. Вскоре посыпались повестки о призыве, и войска в серых шинелях зашагали к фронту, распевая:
Нет, нет, Сербия-собака,
Герцеговина не будет твоей!
Через год редкостью стала семья, не получившая извещения в траурной рамке с австрийским гербом. Однажды пришел приказ звонить в колокола во всех церквах в честь великой победы под Белградом. Но через несколько дней прошел слух, что сербы выгнали австро-венгерские войска из Белграда и сбросили их в Саву, В связи с этим появилась новая песня:
Бешеный комитаджи
Забрался на дерево,
Чтобы расстреливать оттуда
Доблестных гонведов.
Прибывшие на побывку раненые со страхом рассказывали о войне в Сербии. К примеру, в одном из домов они обнаружили умирающую старуху. Солдаты даже не обратили на нее внимания, но старуха выхватила из-под подушки револьвер и успела застрелить четырех из них, пока остальные солдаты не опомнились и не прикололи ее. Рассказывали они о сербских партизанах, надевавших собачьи и овечьи шубы. Они прирезывали часовых и похищали офицеров прямо из штабов. Рассказывали и многое другое.
Тодору едва исполнилось восемнадцать лет, когда его призвали в армию, Михай отвез его в телеге на станцию и плакал при прощании. После трех месяцев обучения в Клуже Тодор написал, что его вскоре отправят на фронт. Анна наполнила корзинку всякой снедью и отправилась повидать сына. Клуж напоминал муравейник, в котором суетились одетые в серое, грязное обмундирование солдаты всех возрастов, начиная от безусых парней и кончая седыми стариками. Лишь с большим трудом удалось Анне купить в городе для Тодора шерстяные перчатки и носки, так как пронесся слух, что его полк отправляют в Россию. Шесть дней пробыла она в Клуже, но с Тодором говорила мало. Ее поразил страх, который она увидела в глазах сына. Тодор едва сдерживался, чтобы не расплакаться и не спрятать голову у нее на груди. Возможно поэтому, Анна говорила с ним сурово и резко.
— Из тебя, мама, получился бы неплохой фельдфебель… — сказал ей на прощание с горькой улыбкой Тодор.
Дома все хозяйство легло на плечи Анны. Михай почти все время разъезжал по делам поместья.
Капитан Борнемиза страдал ревматизмом, иначе и он ушел бы на фронт. Пока же помещик облачился в военную форму, затянулся в портупею и старался ввести в поместье военную дисциплину. Однажды ночью, в отсутствие Михая, Анна услышала во дворе крики и верещание свиней. Дочери проснулись и смотрели на нее вытаращенными от ужаса глазами.
— Это цыгане. Они зарежут нас! — в панике завопила вдруг Эмилия.
— Молчать! — прикрикнула на нее Анна. Она открыла сундук, где хранились деньги, выхватила оттуда револьвер, накинула куртку Михая и выбежала из дома.
— Кто там? — спросила она, сгущая голос, хотя в этом не было нужды, — голос у нее был почти мужской.
Не дожидаясь ответа, Анна начала стрелять. Тяжелый револьвер не дрогнул у нее в руке. Кто-то пронзительно закричал.
— Кто здесь? — крикнула Анна и снова выстрелила. Послышался топот ног и скрип телеги. Анна побежала к домику сторожей и, дико ругаясь, разбудила их.
— Дрыхнете тут, будьте вы трижды прокляты, а воры тащат свиней.
— Брось, тетушка Анна. Так мы и полезем на цыганский нож из-за помещичьих свиней.
— Молчать. Пойдите соберите свиней, а то они все разбежались.
Анна стала суровой, молчаливой, чуждой всякой ласки и нежности. Когда ей хотелось приласкать Павла, она делала это тайком от других, словно боялась, что, услышав ее нежные слова, люди перестанут бояться ее. Павлу разрешалось все — валяться в грязи в новом бархатном костюмчике, бить стекла, лазить по деревьям, драться с кем угодно, но горе было тому, кто осмеливался поднять на него руку.
В день, когда стало известно о вступлении Румынии в войну, семья Моц также получила извещение с черной каймой. Тодор пропал без вести в одном из сражений в Галиции. Михай зарыдал, стал биться головой об стол, Анна прослезилась и не разговаривала ни с кем два дня.
Крестьянин из соседнего села, вернувшийся через три месяца, рассказал им об этом сражении. Как лавина, налетели на их часть казаки со свистом и гиканьем, сверкая шашками, и, вытянув вперед пики, они сметали все на своем пути. Тогда Тодор Моц, лежавший на передовой линии, вскочил, бросил винтовку и поднял вверх руки. Больше сосед ничего не видел, так как волна всадников захлестнула все вокруг. Он почувствовал только горячее дыхание вздыбившегося над ним коня, услышал свист, ощутил страшную боль и увидел, как его собственная рука отлетает куда-то в сторону. По мнению солдата, Тодор должен был попасть в плен, если казаки не зарубили его.
Потом наступили еще более трудные времена. Все вокруг были злы на румын, и даже капитан Борнемиза относился теперь к Михаю уже не так хорошо, как прежде, но обойтись без него не мог. В ту зиму приехал повидаться с ними Иосиф. Он сильно постарел и выглядел настоящим барином. Иосиф рассказал, что рядом со станцией Дебрецен продается гостиница.
— Дело стоящее. Станция в двух шагах, торговцам будет где остановиться. Давай купим ее вместе — у меня тоже отложены кое-какие деньжонки.
— Но как же это? Остаться среди венгров? — заорал Михай с необычной для него яростью. — С меня хватит! Разве сам не видишь? Дети мои почти не знают румынского! С меня хватит! — злобно повторил он, повернувшись к Анне. — Тебя сам бог не насытит, можно подумать, что ты решила скупить всю Румынию. Хватит. Поели горького хлеба на чужбине.
— Не так уж он был горек, твой хлеб, — снисходительно улыбнулся Иосиф. — Неужто лучше оставаться бедняком дома?
— Лучше! — крикнул Михай. — Лучше бы мне совсем не приезжать.
— Оставь его в покое, — вмешалась Анна, презрительно взглянув на мужа. — На него иногда находит — говорит сам не знает чего. Избаловался… Захотелось попьянствовать в Лунке со всеми голодранцами. Что же касается дела, Иосиф, то мы подумаем, посмотрим, какие будут времена…
— Кабы не перехватил кто-нибудь. Дело-то уж больно выгодное…
— Нечего нам думать, — угрожающе поднялся со стула Михай, словно собирался избить обоих. — Домой поедем. В Лунку.
С этого дня Михай думал только о возвращении. Война близилась к концу. Ходили слухи, что немцы запросили мира у французов и англичан. Тут в Венгрии вспыхнула революция.
Однажды утром в усадьбу прискакали всадники с большим красным флагом, потом стали прибывать вооруженные рабочие из Солнока. Они беседовали с крестьянами на сходках и объясняли, что теперь вся помещичья земля будет поделена между крестьянами, которые станут обрабатывать ее совместно, в коммуне. Капитан Борнемиза сбежал из поместья еще за несколько суток до этих событий. В ту ночь он остановился у окна Михая.
— Пригляди за всем, Моц! Я вернусь. И тогда берегитесь, худо вам будет, — заявил он, дрожа от страха и злобы.
В следующую же ночь крестьяне и солдаты заняли усадьбу.
Впервые со дня приезда Анной овладел страх. Она не знала, как себя вести, что говорить. Люди, прежде послушно работавшие в поместье, теперь разгуливали по нему как хозяева и разговаривали во весь голос, словно сами стали помещиками. Солдаты, одетые наполовину в гражданское, с перекрещенными на груди пулеметными лентами, сосчитали свиней и начали вывозить их из усадьбы. Михай растерялся и молча смотрел на это, не зная, что предпринять. Он слышал, что это коммунисты и шутки с ними плохи, — расстреляют без церемонии. Один из солдат — веснушчатый парень — заговорил с ним:
— Что, приказчик, жалко тебе добра его высочества?!
— Черт с ним! Увозите! — равнодушно ответил Михай.
Парень недоверчиво взглянул на него.
— Откуда ты? Здешний?
— Нет. Оттуда. Из Трансильвании.
— Ах, вот как, что же ты тут делаешь?
— Служу у помещика. Приказчик…
— Холуй? Продался, выходит, помещику…
— Как это продался? — вспылил Михай. — Помещик платил мне за работу…
— Это за какую? За то, что других прижимал?
— Ты что-то говоришь загадками, — обиделся Михай. — Бог тебя поймет.
— С богом мы покончили… Теперь настал черед божков помельче…
— Бедняком приехал, бедняком и уеду, — заключил Михай, подумав, что с парнем ссориться не стоит. «Не будь это сказано в злой час, — тут же промелькнуло у него в голове. — Боже, не слушай меня…»
Михай не раз собирался взять деньги из банка, но все не решался. «Надо будет брать золотом, — думал он, — бумажки совсем потеряли цену».
В селе царил переполох. Пастор-протестант вырядился крестьянином и прятался то у одного, то у другого. Позднее, когда никто уже не хотел принимать его, он укрылся в пещере на берегу Тиссы, куда жена ежедневно носила ему еду.