— Ты меня не учи, сам знаю свой долг. Ступай, сынок, скажи матери, что скоро приду.
— Иду. На обед сегодня мама утку зажарила, — как можно громче, объявил Фэникэ.
На мгновение Митру показалось, что он вот-вот заплачет и осрамится при всем народе.
— Что же это она утку зарезала? Ведь не воскресенье… — пробормотал он, не осмеливаясь взглянуть ребенку в глаза.
— А потому, что ты, должно быть, устал. Так мамочка сказала. Она на тебя посмотреть приходила, видела, как пишешь.
— Иди домой, — тихо приказал Митру. — Я приду часов в пять, в шесть. Утка и в холодном виде хороша. Барбурэ Петре.
— Который Барбурэ? Сын Кроампы или Шкэтулы?
— Все одно…
Митру записал еще нескольких. Есть хотелось меньше, но на смену голоду пришла слабость. «Молодец Флорица, — думал Митру, — даром что беднячка! И парень молодец — соврал и глазом не моргнул. Не беда, когда будет у них земля, ему не придется врать, а то приноровится». Митру развеселился, стал шутить, спросил кого-то, не собирается ли записываться на землю и Клоамбеш, он бы с радостью швырнул его в школьный колодец, там глубоко, потом поинтересовался, сколько ему заплатят за эту каторжную работу, от писанины у него совсем онемела правая рука.
Внезапно Митру побелел и отложил в сторону ручку, чтобы не выронить и не запачкать списки. К столу пробиралась Флорица с покрытой чистым полотенцем кастрюлей и большим куском свежего белого хлеба. Митру медленно поднялся из-за стола, слова застряли у него в горле. Флорица приближалась, нахмуренная, сердитая.
— Что же это ты, — закричала она. — Я зарезала утку, а ты заставляешь меня ждать? А вы хороши! Боитесь, что не запишут, ежели человек часик отдохнет? Бросай работу и сейчас же садись есть.
Флорица грохнула кастрюлю прямо, на списки и, приподняв полотенце, показала Митру половину румяной утки с капустой.
— Мы с сыном уже поели, не век же ждать тебя, — громко продолжала она.
Митру вдруг так ослабел, что снова опустился на стул. Губы, подбородок и руки у него дрожали.
— Ел бы уж, — сказала одна из женщин. — Ишь слюни пускает. С утра ведь пишет.
Митру обхватил обеими руками кастрюлю и чуть не бегом кинулся в класс. Там он плотно закрыл за собой дверь, сел за парту и горько заплакал, вдыхая всем существом одуряющий аромат жаркого. Что-то словно оборвалось у него внутри, он кусал губы, безуспешно стараясь сдержать слезы, потом спрятался в углу класса, уткнувшись лицом в стенку, боясь, что кто-нибудь увидит его в окно.
От переживаний у Митру пропал аппетит, и он почти насильно откусывал куски мяса с румяной, хрустящей корочкой. Слезы ручьями текли по щекам. «Эх, дурак я, дурак, — думал он. — Совсем рехнулся».
Вдруг кто-то постучал в запертую дверь.
— Открой, Митру, это я — Флорица… Барыня прислала вина. Говорит, чтобы пил.
Митру старательно вытер щеки и глаза подолом рубахи, заправил в рот порядочный кусок утки и, не переставая жевать, пошел к дверям. Флорица проскользнула в класс и протянула мужу бутылку с красным вином.
— Не ругай меня, — прошептала она. — Не серчай. Нельзя же было нам срамиться перед всем селом теперь, когда ты в люди вышел… Я продала черное платье, все равно была в нем как ворона… или прислуга.
Митру вздрогнул, заскрипел зубами, но ответил спокойно и весело:
— И правильно сделала. Правильно. Куплю другое.
— Знаешь, Митру?.. Сегодня у колодца… Накажи меня бог — я поколотила жену Клоамбеша.
Митру расхохотался.
— А ну, расскажи, пока я буду есть. А то проголодался, как собака. Ты тоже, выходит, злая стала?
— Да, — медленно ответила Флорица, глядя на мужа черными красивыми глазами.
Женщины отправлялись с утра по воду, чтобы запастись ею на целый день. Все спешили. У колодца поднимался галдеж и начиналась давка, из которой редко кому удавалось выбраться сухим. Здесь можно было узнать все сельские новости. Пока подходила очередь, женщины успевали перемыть кости всем до седьмого колена.
Когда Флорица Моц подходила к колодцу, оттуда слышались возбужденные голоса и плеск воды; земля вокруг сруба была холодная, мокрая, и босая Флорица, вздрагивая от холода, заняла очередь и прислонилась к ограде.
— Да, дорогие, собрались в школе все голодранцы, — гудел хриплый, почти мужской голос Аурелии, жены Клоамбеша. — На чужую землю позарились, только забыли, чья эта земля. Вот спустят с них потом десять шкур…
— Помешались, проклятые, — завопила какая-то старушонка со сморщенным в комочек лицом. — Старик мой наказывал Траяну: «Сиди смирно, не суйся! Нашел с кем тягаться — с Маниу и Паппом!»
— Помолчала бы, бабушка Роза, ты прожила свою жизнь, а мы… мы не хотим подыхать с голоду. Мой-то муженек на фронте дрался, не то что твой Траян… — напустилась на старуху молодая бабенка.
— Да помолчи ты, бесстыдница, — прикрикнула на нее старуха.
— А что, если мы отсеемся, а Папп придет с жандармами и отберет землю? А?
Флорица молчала, она всю жизнь стеснялась вмешиваться в разговор других, даже женщин. В голове ее всегда роились тысячи мыслей, но она не решалась поведать их даже Митру, зная, что у него и без того немало забот. Вот кабы господь помог им получить землю, встать на ноги и зажить не хуже других людей, чтобы не краснеть больше за свою бедность. А теперь злобные слова Аурелии, казалось, били ее в грудь. Флорице хотелось крикнуть: «Пусть только дадут землю, тогда хоть черт пускай приходит отнимать ее у нас, скорее позволим шкуру с себя содрать, а не отдадим».
Заметив Флорицу, Аурелия Клоамбеш завопила во весь голос:
— Это Митру Моц, бешеный пес, подучил всех, да ослепит его бог на оба глаза. Вот взяли мы его с этой оборванкой к себе из милости, а он в благодарность ударил Клоамбеша между ног сапогом, ни на что больше муж не годится.
— А твой Клоамбеш уж больно хорош, ничего не скажешь, хорош, — перебила ее молодая бабенка.
— Тише, бабы, Флорица здесь, — остановила их третья.
— Ну и пусть ее! Я и в глаза могу сказать, — не унималась Аурелия. — Покарай их бог вместе с детьми и всеми родичами!
Флорица поставила ведра, растолкала женщин, удивленных поведением этой обычно робкой тихони, и подошла вплотную к жене Клоамбеша. Аурелия покраснела от ярости и уперлась руками в широкие бедра.
— Заруби себе на носу, что муженек твой здесь не хозяин. Против закона пошел… уже отличился с Софроном, не миновать ему каторги, а ты опять приползешь к нам и на коленях будешь просить о милости. Стыда у вас нет!
— Когда это я вставала перед вами на колени? — спокойно спросила Флорица. — И помни, тетка Аурелия, к Митру лучше не привязывайся.
Ободренная слезами, которые она заметила в глазах Флорицы, Аурелия откинула назад голову, чтобы лучше было слышно, и затараторила:
— Ты бы лучше глотку заткнула, после того как хлеб наш жрала. Клоамбеша избили. Иошку моего расстреляли ваши русские, а ты молчи, шлюха.
По толпе женщин прошел ропот, потом все стихло, стало слышно, как льется из колонки вода.
Флорица побелела, но не вымолвила ни слова.
Обрадованная возможностью отомстить за мужа, Аурелия продолжала вопить:
— Да и вокруг Клоамбеша увивалась, только что юбку не задирала, девка гулящая.
Неожиданно Флорица схватила полное до краев ведро и выплеснула его прямо в лицо Аурелии.
— Вот тебе. Очухайся, а то невесть что городишь. Клоамбеш, видать, и в самом деле ни на что не гож, ежели ты такая бешеная.
Ослепленная яростью, Аурелия кинулась на обидчицу, но Флорица отвесила ей звонкую пощечину и оттолкнула. Поскользнувшись, Аурелия шлепнулась прямо в грязь и, несмотря на все усилия, никак не могла подняться. Женщины засмеялись.
— И смотри, Митру не трогай, — продолжала Флорица, шагнув с поднятым кулаком к Аурелии. — Митру стоит за село, ради него старается. Ты сама шлюха и бесстыдница, потому что лжешь на каждом шагу. А ежели посмеешь проклинать меня, я вырву тебе все волосы и оставлю голенькой, как яичко. Слышала?
Флорица наполнила ведра и, искоса поглядывая на Аурелию, которой все еще не удалось подняться на ноги, медленно пошла домой. Удивленная улыбка не сходила с ее тонких бледных губ.
— Вот чему учит ее муженек, — покачала головой старая Роза.
— Да боятся ли они бога, эти большевики? — перекрестилась другая старуха. — Вы слышали, бабы, как проклинал их священник в святом и чистейшем алтаре, а они не провалились сквозь землю после этого…
— А землю мы все равно получим, слышишь, Аурелия? — крикнула, обернувшись, Флорица. — Нигде не писано, что вы одни должны жить.
— Так оно и есть, — поддержал ее чей-то голос.
Аурелия с трудом поднялась с земли. На левой щеке расползалось красное, как огонь, пятно. Качаясь, словно пьяная, она подняла ведро и побрела к дому. За ней текла тонкая струйка воды.
Гэврилэ проснулся, как всегда, часов в шесть утра. Он был весь в поту, кости ломило. Жена давно уже хлопотала на кухне, сыновья — на работе. Со двора доносилось кудахтанье кур, сердитое кукареканье молодого петуха, тихое похрапывание лошадей у колодца, скрип проезжавшего по улице воза. Нынче все это почему-то тревожило Гэврилэ. Он лежал на спине с закрытыми глазами и отчетливо слышал, как быстро колотится сердце. Удары его отдавались даже в кончиках пальцев. Мысль о том, что сегодня он позволит себе понежиться вволю, рассеяла тревогу и даже вызвала улыбку. Минут через пятнадцать пришла испуганная жена, посмотреть, что случилось, и, найдя Гэврилэ спящим, принялась трясти его за плечо.
— Ты встанешь сегодня, Гэврилэ? — удивленно зачастила она.
— Нет. Сердце болит. Уходи, — приказал старик и отвернулся к стене.
Испуганная старуха выбежала во двор, где яркое солнце ослепило ее, и, подозвав старшего сына Иосифа — мешковатого, плешивого и рассудительного человека лет тридцати двух, сообщила ему, что отцу очень плохо. Трое других сыновей — Давид, Иона и Адам, которые с трудом удерживали у корыта разъяренного рыжего быка, услышав про болезнь отца, растерялись и на мгновение выпустили веревку из рук. Бык рванулся и ударил рогами в корыто, окатив братьев водой, потом отбежал в сторону и с грозным ревом принялся трясти большой головой, стараясь освободиться от кольца в ноздрях.