Клоамбеш всегда считал, что Блотор не стоит и ломаного гроша, но ссориться с ним остерегался. Теперь, глядя, как Блотор напивается в одиночку, он с горечью, думал о том, какая слабая, должно быть, царанистская партия, если опирается теперь на такое ничтожество. Может, второй почище будет. Видать по всему, как он ведет себя и командует, — должно быть, крупная птица. Клоамбеш подумал, что неплохо бы поговорить с Баничиу о Митру Моце — пока этот голодранец в Лунке, не видать ему покоя. Митру необходимо убрать.
Уже совсем стемнело, но те, кого еще не записали, все не хотели уходить. Они толкались во дворе и то и дело подходили к столу, где вместо Митру сидела теперь Эмилия. Наконец она отложила ручку, аккуратно собрала бумаги и строго, как в классе, заявила:
— На сегодня довольно! Завтра начнем с утра. Мы тоже люди и должны отдохнуть.
По толпе пробежал глухой, недовольный ропот. Но Эмилия повторила еще решительней:
— На сегодня все! Понятно? Вам тоже пора по домам.
— А завтра во сколько приходить? — спросил чей-то недовольный, расстроенный голос.
— Когда хотите, — засмеялся Арделяну. — Хоть в три утра. Мы начнем в восемь, и думаю, что к вечеру управимся.
— Дай бог, — вздохнул кто-то из крестьян. — А то я в самом конце списка и боюсь, что мне ничего не останется.
Люди стали расходиться медленно, нехотя. Эмилия пошла готовить ужин. Арделяну, Джеордже, Митру, Глигор, Битуша и Кула Кордиш остались в школе на совещание.
— Товарищи, — сказал Арделяну, — все вы, я вижу, очень довольны.
У Митру в самом деле лихорадочно блестели глаза. Он был в восторге от сегодняшнего дня. Особенно взволновала его радость людей, получавших землю, порадовала Митру и жена, оказавшаяся такой находчивой и смелой. Ему льстило, что на этом втором за сегодняшний день партийном собрании Арделяну говорил с ним серьезно, как в школе.
— Это хорошо, — продолжал Арделяну. — Нам, конечно, есть чему радоваться. Только мы не должны забывать одного — Паппа так легко не возьмешь. Поймите, речь идет здесь не только о потере земли, но и о потере престижа, а это, пожалуй, самое главное (Митру не понял слова, но многозначительно кивнул головой), потере влияния не только в нашем, но и в соседних селах. Не забывайте также о событиях на ярмарке и о том, как вели себя там наши односельчане.
Митру сразу залился краской и так низко опустил голову, что чуть не коснулся лбом парты. Сидевший рядом Джеордже похлопал его по колену, и это еще больше увеличило смущение Митру.
— Какой урок мы должны извлечь из этого? А то, что многие в нашем селе по разным причинам косо смотрят на раздел земли. Все они с готовностью помогут царанистам в борьбе против нас… Мы обязаны быть бдительны.
— Чего? — протянул Глигор.
— Смотреть в оба. Перед нами стоит еще одна задача. Село осталось без старосты. Пока что мы не можем поставить на это место члена партии…
— Почему? — удивился Кула скорей для того, чтобы вставить свое слово.
— Потому, что нам нужен человек с авторитетом, а вы только теперь начнете его завоевывать. Каким образом? Обсуждая и взвешивая здесь, в ячейке, каждый свой шаг, а не так, как поступил товарищ Моц. Мы советовались по этому поводу с товарищем директором и решили, что самым подходящим на пост старосты будет Гэврилэ Урсу.
— Опять богатей? — рванулся Митру. — Что он понимает в нуждах бедняков? Все одно что помещик.
— Да, но с ним считаются. Мы должны добиться, чтобы он говорил то, что мы считаем нужным.
— После дождичка в четверг, — ухмыльнулся Митру. — Он баптист…
— Товарищ Моц, не забывай, что ты на собрании. Сначала надо попросить слова, а потом высказываться, если есть что сказать.
— Вот я и хочу сказать, что не нужно мне никакого Гэврилэ Урсу. С кем он будет заодно — со мной или с Лэдоем?
— Пожалуйста, товарищ Теодореску, — сказал Арделяну, заметив, что Джеордже хочет что-то сказать.
— Как по-твоему, товарищ Моц, — спросил Джеордже, — честный Гэврилэ человек или нет?
Митру молчал, кусая губы.
— Ну?
— Товарищ Арделяну сказал, чтобы я не говорил, пока он не даст слова, — с серьезным видом ответил Митру.
Арделяну прикрыл рот ладонью, чтобы спрятать улыбку. Джеордже не успел ничего возразить, как дверь распахнулась и на пороге появился Эзекиил. Лицо его было искажено, глаза красны от слез или бессонницы. Двигался он вяло, с трудом.
— Подожди немного, — остановил его Арделяну. — Видишь, мы заняты.
— У меня, господин, нет времени ждать, — тихо ответил Эзекиил.
Он вышел на середину класса, оглядел всех и, выбрав Джеордже, направился к нему. Не проронив ни слова, Эзекиил стянул с себя рубаху и оголил могучую волосатую грудь. Мускулы, переплетаясь, как канаты, играли под смуглой кожей.
— Я был ранен вот сюда, — с мучительным напряжением проговорил Эзекиил, — показывая беловатый, шириной, в два пальца, шрам, спускавшийся от плеча к пояснице. — И сюда, — продолжал он, засучив грязную штанину и тыча огромным пальцем в изрезанную глубокими шрамами голень. — Дайте и мне земли.
— Да… но запись будет производиться завтра, — возразил Арделяну.
— Это сын Гэврилэ Урсу, — разъяснил Джеордже.
— Тебе своей земли мало? Решил урвать у нас — бедняков, подыхающих с голоду? — напустился на Эзекиила Митру.
— А вы дайте то, что мне положено… Я был ранен… Сами видели, — глухо пробормотал Эзекиил.
— Слышал, что я сказал? — взбеленился Митру. — Стыда у вас нет. Совсем обнаглели…
Эзекиил с трудом подавил вспышку ярости.
— Бедняк… не знает стыда, — медленно и приниженно, как утром отцу, сказал он и продолжал, обращаясь к Джеордже: — У меня ничего нет. Отец выгнал из дому, когда я попросил свою долю… Сказал, что, пока жив, ничего не даст. Что мне остается делать? — закричал он вдруг тонким, срывающимся голосом. — Убить его? Голову топором размозжить?
— Это отец тебя подослал цирк здесь устраивать? — с издевкой спросил Митру. — Еще кусочек земли урвать захотел?
— Довольно, товарищ Моц, — остановил его Арделяну и, спустившись с кафедры, подошел к Эзекиилу.
— Дело вот в чем. Сам подумай… Ведь ты сын самого богатого хозяина в Лунке…
— Марку Сими богаче, — буркнул Эзекиил. — А что мне проку в отцовском богатстве?
— Может быть, и так, — согласился Арделяну, — однако земли мы тебе дать не можем. Я не спорю, ты прав и говоришь правду. Но если мы тебе дадим землю, на другой же день все сыновья богатеев поссорятся со своими отцами. Реформа — для бедняков.
— Но бедней меня нет никого, — всхлипнул Эзекиил и утих, надеясь, что ему что-нибудь скажут, но все молчали. Тогда губы Эзекиила скривились, руки вздрогнули, словно он хотел броситься на Арделяну. Глигор медленно поднялся и расправил могучие плечи, но Эзекиил уже справился с собой. Он глубоко засунул руки в карманы и пристально, не мигая, смотрел в глаза Арделяну. Но тот все молчал, и Эзекиил направился к выходу.
— Может быть… еще передумаете… может, — бросил он, задержавшись в раскрытых дверях.
Во дворе Эзекиил прислонился к дощатой стенке сарая и долго стоял, качая головой, словно от боли. Он чувствовал себя опустошенным и больным. Еще ни разу в жизни ему не приходилось никого просить — он всегда требовал, а если не давали, брал силой. Теперь он никак не мог собраться с мыслями, а все только молился.
— Господи, не допусти… господи, помоги сдержаться… господи, не дай… — бессмысленно твердил он, сам не зная, зачем стоит здесь.
Через некоторое время из-за угла вдруг появилась Мария. В нерешительности она остановилась среди двора, пошла было обратно, потом снова вернулась и остановилась перед входом в школу.
— А ты зачем сюда? — тихо окликнул сестру Эзекиил.
Мария вздрогнула, хотела убежать, но Эзекиил уже подошел и схватил ее за руку.
— Зачем пришла? — спросил он.
— За тобой, — тихо прошептала девушка. — За тобой, Эзекиил.
— На что я вам понадобился, — обозлился Эзекиил, задохнувшись от волнения при мысли, что Марию мог прислать отец.
— Эзекиил, — с усилием проговорила Мария. — Иди домой… Батюшки нет, и…
— А где он?
— Уехал. Кажется, в Арад.
— Зачем?
— Не знаю. Пойдем домой…
— Не пойду, дело есть.
— И у меня, — прошептала Мария.
— К кому?
— К директорше.
— Хорошо. Твоя воля.
И вдруг вся ярость, накопившаяся за этот день, вспыхнула в Эзекииле:
— Я убью его, — процедил он сквозь зубы. — Приду как-нибудь ночью с топором и изрублю на куски. Строит из себя святошу… а мы как рабы. Дураки братья, что позволяют водить себя за нос… Меня он не заездит. Зарежу… Можешь сказать ему это. Так и передай: «Эзекиил, мол, сказал, чтобы ты не попадался ему на пути, в землю вгонит». Так и скажи… Не бойся, а коли побьет, приди и скажи мне.
— Батюшка никогда меня не бил…
— А теперь может и побить, ежели скажешь. Ну, если поднимет на тебя руку, несдобровать ему, Мария! — вспылил он, заметив, что девушка смотрит в сторону и не слушает его. — Даже не слушаешь, что я говорю. Ты чью сторону держишь, мою или его?
— Ничью, Эзекиил. И никто, никто не любит меня.
— Дура ты… Худо вам будет, коли я уйду из дому. Меня он еще опасался.
Дверь класса отворилась. Джеордже попрощался с остальными и проводил их до ворот.
— Уходи отсюда, — зашептал Эзекиил сестре. — Сейчас же уходи. Слышишь?
Он спрятался в тени сарая и проследил, как Арделяну пошел в примэрию, а Митру и Глигор в другую сторону. Эзекиил подождал, пока директор запер ворота и скрылся за углом школы. Тогда он перепрыгнул через ограду и пустился догонять Митру и Глигора. Те шли, тихо и спокойно переговариваясь, как два усталых человека.
— Добрый вечер, — запыхавшись, проговорил Эзекиил, когда поравнялся с ними. — Не сердись на меня, Митру. Не сердись. По гроб жизни буду тебе верным другом… — умоляющим тоном продолжал он.
— Да пойми же ты, божий человек, что нельзя. Неужто так крепко поругался со стариком?