Гэврилэ молчал, задумчиво разглядывая свои руки.
— А вы ничего не скажете? — обратился к нему барон. — Из предыдущих разговоров я понял, что вы один из самых влиятельных в Лунке людей.
— Бедность большая, — тихо сказал Гэврилэ. — Вот бедность и сбивает людей с толку. А голодный — что он разумеет? Ему есть хочется. Как же сказать ему не ешь, ежели хочешь выполнять божьи заповеди. Прости меня господи, но никак ума не приложу, ничего не придумаю.
— А как до сих пор жили? — раздраженно воскликнул Кордиш. — Вы уже извините, ваше сиятельство. Вспомнили вдруг, что голодные. Теодореску их на это подбивает, и все тут. Вот каково мое мнение.
— А кто он такой? — поинтересовался барон, хотя давно знал все, что его интересовало, о Теодореску.
— Да тот самый — директор школы, коммунист. Доброволец… — зашептал Спинанциу, удивленный забывчивостью барона, с которым не раз говорил о Теодореску.
— Ах, он. Да… да. Ну, мы его поставим на свое место.
— К вашему сведению, — продолжал Спинанциу, — как я уже вам говорил, Теодореску пользуется большим влиянием…
Суслэнеску беспокойно ерзал на стуле. О каких странных, далеких от истины вещах говорят здесь. После всего сказанного Теодореску выглядел как единственный живой человек. Суслэнеску внимательно посмотрел в лицо Паппу — поймет ли барон, если он расскажет ему о герцоге Энгиенском, таком хорошем, благородном и честном, но защищавшем обреченное на провал дело, и о том, что Наполеон — это гениальное чудовище — расстрелял его без суда, как собаку. Нет, это восстановит против него всех. Как сквозь туман слушал Суслэнеску разговоры о подготовке манифестации. Какая нелепость! Суслэнеску старался вспомнить, с каким страхом и восхищением наблюдал он дерущуюся в слепом порыве толпу. Этой толпе нужна цель, а здесь несколько людей, сидя в креслах, стараются уподобиться друг другу, чтобы составить силу.
— …манифестацию, которая привлечет на нашу сторону всех порядочных людей села.
— Не обессудьте, ваше сиятельство, я человек темный, необразованный, — вмешался Пику. — Это, конечно, хорошо, ежели вы сами приедете в Лунку и поговорите с людьми, ведь они вас за бога почитают. Ну а что, коли найдутся такие бешеные — накинутся на вас и побьют, тогда что вы скажете?
— Господин Маркиш! — возмутился Спинанциу.
Но барон поднял палец.
— Это очень разумно. Прекрасно. — И, сделав небольшую паузу, весело продолжал: — Я подумал и об этом. Мы пойдем в сопровождении моих моцев — преданных мне душой и телом румын. Тогда пусть только попробует кто-нибудь… хе… хе…
Баром был в таком восторге от своей находчивости и особенно от мысли, что у него есть свои силы, что Суслэнеску передернуло от досады.
— В селе не надо устраивать смуты, — внушительно заявил Гэврилэ. — Зачем вам тащить за собой этих головорезов? Надо по-хорошему…
— Что по-хорошему, дядюшка Гэврилэ, что по-хорошему? — взбеленился Кордиш, но барон остановил его.
— Вы правы, господин Кордиш, мы дадим им урок, если потребуется. Да, господа, как вы думаете, долго ли еще продлится этот хаос? Долго? Нет, господа. По имеющимся у меня достоверным сведениям, я могу сообщить, что этот коммунистический разгул кончится гораздо скорее, чем вы ожидаете… Мне самому хотелось бы, чтобы все обошлось мирно, без этих… но в случае необходимости мне придется вызвать войска! Имейте в виду.
— Мне кажется, что это было бы величайшей ошибкой, — прозвучал в тишине тонкий, срывающийся от волнения на фальцет голос Суслэнеску, и все разом повернулись к нему.
— Что вы изволили сказать, господин преподаватель? — с преувеличенной вежливостью спросил барон.
Спинанциу нахмурился, хорошо зная, что скрывается за этим внезапным спокойствием старика. Не хватало, чтобы он вышел из себя из-за этого сопляка с еврейской рожей.
— Я преподаватель истории, господин барон, и хотел бы, чтобы вы меня поняли именно в исторической перспективе. Я не знаю трансильванского крестьянина, но это не имеет никакого значения. Для меня ясно одно. Крупное землевладение исторически изжило себя, и цепляться за него означает лить воду на мельницу коммунистов. На данном этапе они правы, и поэтому крестьянство — столь косный с точки зрения революции класс — собирается под их знаменами. Подумайте, господин барон… ведь со времен французской революции латифундии, крупное землевладение отождествляется в сознании цивилизованного человечества с рабовладением, а последнее безнравственно.
— Я не совсем понимаю, — прервал его барон с деланным спокойствием, хотя пальцы его предательски задрожали. — Разве плохо жилось крестьянам до первой мировой войны?
— Но речь идет не об этом!
— Вы можете излагать свое мнение, но не противоречить мне.
— Помилуйте, господин барон, мне это и в голову не приходило. Но повторяю, речь здесь идет о другом… Как вы надеетесь запретить людям хотеть земли, когда исторически она уже принадлежит им. Ради бога, поймите, ведь происходит революция, и мы должны взять в свои руки руководство ею. Неужели вы не можете понять меня?
— Вы забываетесь, господин Суслэнеску, — вмешался Спинанциу, видя, что барон шарит по столу в поисках стакана с водой, — может быть, для того, чтобы запустить им в голову учителя. И не будет ничего удивительного. Бедный старик, он столько испытал за последнее время… И неизвестно, что еще ему предстоит.
— На вашем месте, — воскликнул Суслэнеску, видя, что ему придется отказаться от приготовленной аргументации и сразу перейти к выводам. — На вашем месте я бы сам отдал крестьянам землю! Понимаете? (Это «понимаете?», очевидно, больше всего рассердило барона, так как лицо его сразу побагровело.) Созвал бы все село, пригласил священника и торжественно под его молитвы и благословения роздал бы землю. Я гарантирую, что коммунистам никогда бы не удалось…
— Да вы, сударь, очевидно, ничего не понимаете, — остановил его Спинанциу. — Исход борьбы за власть решится в течение ближайших четырех-пяти месяцев, и вы, надеюсь, не сомневаетесь, что победят в ней исторические партии[35], представляющие румынский народ.
— Браво, — воскликнул Пику, а Кордиш, сидевший рядом с Суслэнеску, стал толкать его локтем в бок, чтобы тот замолчал. Весь красный и мокрый от пота, Суслэнеску со страхом убеждался, что снова сделал неправильный шаг. «Господи, — думал он, — опять та же вечная тупость и, главное, когда? Какое идиотство! Крестьяне никогда не забудут, что именно коммунисты хотели наделить их землей, даже если те не победят».
— Господин барон, если бы вы оказались автором аграрной реформы…
— Да ты что? — возмутился Пику. — Хочешь, чтобы он роздал землю голодранцам? Что это — ячмень? Это земля, господин учитель, да только где вам это понять.
— Браво, Маркиш, — воскликнул барон, вставая из-за стола. Он откашлялся, поправил узелок галстука и, глядя куда-то в угол комнаты, спросил: — Послушайте, молодой человек, а не сотрудничали ли вы в нацистском листке Выслана, посаженного теперь в тюрьму как военный преступник? Не вы ли допустили коммунистическую выходку в гимназии имени Михаила Гольдиша, возмутив этим преподавателей и учеников?
— Возможно ли это? — всплеснул руками искренне удивленный Кордиш. — В таком случае…
— И не ваша ли милость проживала в доме у Теодореску, добровольца и коммуниста?
Барон смолк и приподнялся на носках, собираясь завопить, но голос у него сорвался:
— Да вы агент…
— Господин барон, прошу вас, господин барон, поймите меня.
— Ваше присутствие здесь больше нежелательно!..
Барон схватил колокольчик, нервно затряс им, и, когда в дверях показался Пинця, с подносом, уставленным бутылками и стаканами, он приказал:
— Пинця, проводи господина до ворот да как следует запри их за ним. А вы убирайтесь!
Суслэнеску, шатаясь, направился к выходу, но, дойдя до дверей, не выдержал и обернулся.
— Мне очень жаль. При таких суждениях вы, несомненно, проиграете, и эту историческую ошибку вам никогда не удастся искупить… Современная эпоха требует от вас хотя бы понимания обстановки.
Пинця слегка подтолкнул Суслэнеску в спину и, пока они шли по длинной анфиладе больших, ярко освещенных комнат, сочувственно говорил ему:
— И охота вам сердить его. Ведь это же добряк, если не наступать ему на мозоль и во всем соглашаться. Человек он старый, а старики — как дети. Как дотащитесь теперь до Лунки, дождь как из ведра, а ведь как-никак — десять километров… Постойте, хоть мешок дам голову накрыть, а то пропадете, больно плоха дорога…
Пинця принес мешок, который Суслэнеску машинально взял, забыв даже поблагодарить. В воротах управляющий похлопал Суслэнеску по плечу и посоветовал поспешить, если не хочет проваляться месяц в постели. Потом тщательно закрыл за ним ворота.
— Что ж мне делать, господин директор? — спросила Мария, и собственный голос испугал ее. Ей показалось, будто она говорит сама с собой, как помешанная. Директора она не видела, лишь чувствовала, что он где-то здесь, на мосту. Внизу журчала, пробегая между сваями, вода, слышался плеск от запруды, где Теуз расширяется, образуя что-то вроде протоки, и волны его лениво набегают на илистый берег. Джеордже закурил, и лицо его на мгновение осветилось ярким, дрожащим светом. Красная точка прочертила в темноте яркую дугу и погасла, не достигнув воды.
— Подойди поближе, — сухо сказал он. — Давно ты беременна?..
— Уже больше двух месяцев… и мама знает.
— Ты сама ей сказала?
— Разве в этом есть нужда? Сама знает.
— Тогда… — почти сурово начал Джеордже, но девушка поспешила объявить:
— Притворяется, что не знает. Не хочет вмешиваться.
— Подойди поближе, — повторил Джеордже, но отодвинулся в сторону, когда девушка облокотилась рядом на перила. От платка Марии пахло влажной шерстью и молоком.
— Почему… почему же ты не сходишь к доктору, чтобы он что-нибудь сделал? — почти грубо спросил Джеордже. Сам не зная почему, он чувствовал себя смущенным и взволнованным.