— Избави бог и святая богородица, — холодно возразила Мария. — Я уже думала об этом. И замуж могла бы выйти, многие увиваются. А что потом? Собачья жизнь — какой мужик смирится, ежели я была до него с другим… как шлюха какая. А больше всего я боюсь отца.
— Почему боишься — человек он мягкий, рассудительный…
— Не знаю, что он сделает, и боюсь…
— Может, и простит…
— И этого боюсь…
— Ты любила… Петре? (Джеордже с удивлением слушал собственные слова, все казалось необычным, и он не мог положить конец этому бесцельному разговору, казавшемуся ему постыдным для его возраста.)
— Да теперь уж не знаю…
— Только не плачь больше, — быстро сказал Джеордже.
— Да я и не плачу. Нет больше слез. Что мне теперь делать?
— Придумаем что-нибудь.
— То же самое вы сказали и прошлый раз.
Джеордже закрыл глаза. В этот момент он ясно услышал, как пролетает над степью ветер, ему показалось даже, что он видит его — легкое, холодное и прозрачное облачко. Запахло дождем. Не зная, что ответить девушке, он чувствовал собственное бессилие, но совсем иное, чем при мысли о том, как поступить со своей землей. С грустью думал он об одиночестве людей. «Каждый человек обязан уметь помогать другому, так же, как он умеет дышать», — мелькнула у него мысль, и он улыбнулся, взял Марию за руку и потянул к себе. Та уступила неохотно, но руку не вырвала.
— И чего ты так боишься? — попытался засмеяться Джеордже. — Какое право имеет на тебя отец? Скажи!
— Боже мой, господин директор, что вы говорите?
— Какое право, подумай сама. Наказать тебя? Но разве ты совершила какое-нибудь преступление?
— Согрешила… — неуверенно пробормотала девушка.
— Перед кем?
— Не знаю…
— Нет, Мария, ты не согрешила, — громко и убедительно заговорил Джеордже. — Ты имеешь право поступать по своему усмотрению, ты человек… Это твой отец виноват, что не послал тебя учиться. Я помню. Ты была способной, хорошей девочкой. Тебя надо было послать учиться, а не держать дома в ожидании покупателя, чтобы еще больше увеличить свое состояние… Вот в чем дело!
— Господин директор…
— Не бойся! Никто не причинит тебе зла… Знаешь… переезжай-ка ты к нам. — Джеордже вдруг осекся. («А что она будет делать у нас? Прислугой станет?») — Ты даже не можешь себе представить, какие перемены произойдут скоро в Лунке. Представления не имеешь…
— Не имею, господин директор. Темная я…
— Все зло оттого, что люди гонятся только за богатством и не хотят больше ни о чем знать. И отец твой такой же, каким бы святошей ни прикидывался.
Мария тихо засмеялась.
— Сколько тебе лет?
— Восемнадцать, господин директор.
— И ты трусишь? Послушай: через три года тебе самой будет смешно… Будешь учиться… это я тебе обещаю… может быть, станешь учительницей… здесь, в Лунке, — Джеордже замолчал в ожидании ответа, но, видя, что девушка молчит, продолжал: — Ты мне не веришь?
— А как поверить? Бог знает что наговорите…
— Что же тут удивительного? Возьми, к примеру, мою жену. Тоже ведь дочь крестьянина, и намного беднее вашего, а стала учительницей.
— И правда, — согласилась Мария, потом снова тихо засмеялась какой-то своей мысли.
— Откроется много школ, государство даст возможность учиться тем, кто это заслуживает. Понимаешь? Наступит время — и оно не за горами, — когда люди перестанут бояться друг друга.
Джеордже почувствовал облегчение, раздражала только необходимость подбирать слова. Ему не приходило в голову, что девушка не верит его словам и теперь скрывает от него недоверчивую улыбку. Крупные дождевые капли упали на поверхность реки.
— Господи, — прошептала Мария. — Никак дождь. Побегу домой. Батюшки нет дома, вот я и убежала. Он к барону поехал, в усадьбу. Совет там держат.
— Ты мне не веришь, Мария? — тихо спросил Джеордже и с неожиданной силой взял девушку за плечи.
— Ой, пустите, господин директор! — испуганно вскрикнула она.
— Послушай, — продолжал Джеордже, не выпуская девушку. — Не бойся. Я поговорю и с Арделяну. Может быть, тебе лучше поехать в город, мы найдем тебе там работу… пока не родишь.
— Куда? В городе люди пухнут от голода…
— Ладно. Там посмотрим.
— Хорошо, господин директор, — согласилась Мария и попыталась освободиться от его руки. Но в следующее мгновение оба застыли от неожиданности — по мосту загрохотала телега, и Джеордже едва успел посторониться.
— Эй, берегись! — закричал возница и зажег спичку. — Кто здесь в такую погоду? — спросил он, выронил от неожиданности спичку и изумленно воскликнул: — О боже, никак господин дирек… товарищ директор, а я-то… не признал… — Это был Кула Кордиш — брат учителя. Пораженный, он продолжал стоять на козлах с разинутым ртом… Потом попытался объясниться: — Вот еду на мельницу в Вэдаш, договорился с мельником, чтобы смолол кукурузу… Спокойной ночи, господин директор…
Кула ударил по лошадям, телега рванулась и исчезла в темноте.
Некоторое время Джеордже стоял неподвижно, потом обернулся.
— Где ты? — позвал он девушку.
Но ответа не было. Доносились лишь чьи-то поспешные шаги по грязному спуску к мосту.
— Мария! — крикнул Джеордже. — Мария!
Но девушка не остановилась.
Когда Суслэнеску добрался до шоссе, лил проливной дождь. Напрасно старался он укрыться мешком, вода ручьями текла по спине и коленям. В довершение всего он ничего не видел, так как снял очки, чтобы не потерять их. Пока он находился в узкой, обсаженной густыми деревьями аллее баронской усадьбы, ему страшно хотелось выйти на простор, чтобы не ожидать каждую минуту возможного удара в спину. Но страх не оставил его и теперь, когда, растерянный и полный отчаяния, он остановился среди шоссе. Вода натекла в туфли, мокрые носки сползли и больно резали ноги. Единственно, чего он хотел, — вытянуться посредине дороги и не думать ни о чем.
— Довольно! — завопил он вдруг, чтобы заглушить назойливый шум дождя, но собственный голос напугал его еще больше. Тяжелый мешок, пропитанный, как губка, водой, давил на плечи. Суслэнеску с яростью сорвал его с головы и затоптал в грязь. Хотелось закурить, но спички и сигареты размокли и разваливались между пальцами. «Сейчас не время раздумывать — рассуждал он сам с собой, — надо собрать все силы, чтобы добраться… но куда? К Кордишу? Он, несомненно, выгонит меня вон, кроме того, разве это возможно теперь?» Суслэнеску отряхнулся, пытался вытереть лицо и глаза мокрыми ладонями.
— Господи, помоги, господи, помилуй меня, — жалобно хныкал он. Потом вдруг спохватился. Нет, так больше нельзя. Необходимо другое, совсем другое — смелость, иначе он умрет здесь, подохнет в грязи. И Суслэнеску запел хриплым срывающимся голосом слова «Марсельезы».
…Нам лучше, чем их пережить,
За ними вслед сойти в могилы!
Все напряжем мы наши силы,
Хоть умереть, да отомстить!
Везде одна грязь — и вверху, и внизу, село тоже грязное болото — грязное, но теплое. Тепло, белые простыни, женщины… Горячая струя вдруг пробежала по спине Суслэнеску. Глаза его наполнились слезами. «Я еще жив, — с радостью подумал он. Потом зашептал: — Мими. Бедняжка. Велчяну, наверно, арестован, а она одна без денег… одна». Слово это взволновало его, как неприличная картина. Зачем только он приехал сюда? Что надеялся найти среди этих странных людей, одержимых непонятными страстями?
В отчаянии Суслэнеску изо всех сил сжал лоб ладонями, расцарапав кожу давно не стриженными ногтями. Он задыхался. Страх пропал. Нет, здесь ему нечего делать. Он попытался определить место, где находился: ну, конечно, отсюда начинается дорога к станции. Должен же быть поезд, сегодня или завтра. Суслэнеску вытащил очки и попытался рассмотреть что-нибудь сквозь мокрые, залепленные отсыревшим табаком стекла. Село должно быть впереди, направо — усадьба, откуда он идет, а налево — станция. Несколько километров. Суслэнеску широко перекрестился, засмеялся над бесполезностью этого жеста и двинулся в направлении станции. Все было бы иначе, если бы впереди мелькнул хоть какой-нибудь, пусть даже обманчивый, огонек. Уже через несколько шагов он начал вязнуть в грязи, скользить и падать, но еще долго шел и не раз еще упал, прежде чем убедился, что совершает глупость, никогда не доберется до цели. Он вновь поскользнулся и растянулся во весь рост. Руки до локтей погрузились в грязь. «Земля… вот она, земля. Липкая грязь», — заскрежетал он зубами. И все же Суслэнеску не вернулся обратно. «Я доберусь, — упорно повторял он себе. — Доберусь. Даже если не попаду на станцию, выйду на железную дорогу, пристроюсь в какой-нибудь сторожке». Он отдал бы все на свете, чтобы рядом с ним оказался кто-нибудь, с кем можно было бы поругаться, излить свое отчаяние. «Эй, господин Теодореску, где вы там? — выкрикивал он время от времени. — Не спешите, черт побери, ведь я близорук и ничего не вижу».
Дождь полил с новой силой, но Суслэнеску уже не обращал на него никакого внимания. Он так разогрелся в борьбе с вязкой грязью, что от него шел пар. «Если Мими свободна, я женюсь на ней. Неважно, что она старше меня. Дорогой господин Теодореску, какой ты счастливый… что бы с тобой ни случилось, у тебя всегда есть постель, куда можно нырнуть, и женщина, к которой можно прижаться, ты можешь по собственному выбору лгать ей или изливать всю свою тоску. А остальное? Все наши угрызения совести не стоят ломаного гроша. Мы стремимся как можно выгоднее продать себя, вот и все. Вот и все, вот и все, вот и все. Я больше не могу идти. Я понимаю, уважаемый, ваше желание вступить в коллектив, управляемый нормами… желание быть достойным этого коллектива, чтобы не быть одиноким и свободным… А я, я только теперь свободен… свободен. О господи, господи…» Потом Суслэнеску стал думать о городе: как хорошо будет, когда он наконец доберется туда, вымоется, переоденется… Но вновь останется одиноким? Нет, больше не нужно…
Не заметив канавы, тянувшейся вдоль дороги, Суслэнеску провалился до самых колен в ледяную воду. Инстинктивно он вцепился обеими руками в росший по краям камыш и отчаянным рывком выбрался на дорогу.