— У нас будет спокойная старость… — перебил ее Джеордже. — Но не менее важно сделать ее спокойной и для других… Во всяком случае, не сделав этого, я никогда не смогу найти покоя…
Джеордже попытался взять жену за руку, но Эмилия в отчаянии вырвалась.
— Эмилия, ты это сама почувствуешь. И, возможно, скорее, чем думаешь. Жизнь идет к этому… Жизнь создает новую мораль.
— Что ты мне тут болтаешь? О чем говоришь? Нашу землю? Будущее Дануца? Ты что — собираешься жить на жалование? Умирать с голоду? Нет уж, избави бог! И ради чего? Тебе стыдно перед Митру? Если бы ты не дал ему исполу землю, он бы с голоду сдох. Пришлось бы ему перебираться с семьей в город, там протянуть ноги. Ты сделал ему добро и стыдишься этого? И это коммунизм? Тогда я понимаю тех…
Но Джеордже смотрел куда-то в сторону и, казалось, не слушал ее. Эмилии захотелось броситься на него с кулаками, крикнуть в лицо, что он лгал все время и ей стыдно теперь за свое слепое доверие.
— Лжешь! Все вы лжете! Вы — коммунисты. Даете крестьянам землю… А зачем отдаете, раз позорно иметь свой кусок хлеба?
— Они сами на ней трудятся, — грустно ответил Джеордже. — А мы нет. За нас работают другие. Понимаешь? Это большая разница.
— Если бы тебя услышала мама! — воскликнула Эмилия. — Господи… я ни за что не скажу ей… она могла бы убить тебя. Бедная старуха всю жизнь гнула спину, батрачила у помещика, чтобы скопить. Да она ошпарит тебя за такие слова…
— Я думаю, что и ты, дорогая, способна на это, — улыбнулся Джеордже и тут же снова нахмурился. — Нет, я не хочу больше так жить.
— Тогда возьми повесься! — закричала Эмилия, окончательно потеряв самообладание, и тут же спохватилась, хотя Джеордже не рассердился.
— Скажи, Эмилия, что бы ты подумала, если бы тебе пришлось отдать половину твоей заработной платы, ну, скажем… инспектору, только за то, что он инспектор?! — продолжал Джеордже.
— Ты меня не убеждай… Да разве это возможно! С какой стати я буду отдавать? Ты намекаешь на землю, на Митру? Если не нравится, пусть убирается ко всем чертям! Вот я пойду и скажу ему, что мы не нуждаемся больше в его услугах. Если хочет быть барином, коммунистом, пусть катится к дьяволу.
— Досадно и тяжело слушать, что ты говоришь…
— Ты не прикоснешься к моей земле! Так и знай! Никогда, — возмущенно закричала Эмилия и, не оглядываясь, пошла к селу.
Все казалось ей бессмысленным, дурацким, чудовищным. Ей было досадно, что рассказы Джеордже о войне так сильно взволновали ее. Разве другие не прошли через такие же испытания… Миллионы солдат и офицеров — и ни один из них не привез с собой таких «идей»… Бедный Суслэнеску! Такой культурный и чувствительный человек, а она была к нему несправедлива. Он раскусил Джеордже. Поэтому и переехал, чтобы не быть обязанным такому…
Эмилия обернулась. Джеордже шел в нескольких шагах позади и курил.
— На тебя будут показывать пальцем! Будут смеяться до упаду. Даже мужики, которым ты отдашь землю, будут целовать тебе руку, а потом хохотать над тобой.
— Может быть, ты и права, — согласился Джеордже.
— Тогда… зачем же? — удивилась Эмилия.
— Не для них я делаю это… Для себя.
— Болтовня…
Когда они дошли до околицы, Джеордже свернул налево.
— Куда ты идешь теперь? — крикнула Эмилия.
— Дело есть. К Арделяну…
— Ах, вот как, — продолжала Эмилия, повышая голос и не заботясь о том, что ее могут услышать. — Чтобы я больше не видела этого бандита у себя в доме! Слышишь?
— Не увидишь… И сама об этом пожалеешь.
— Это я-то? Никогда!
Эмилия пришла домой вся в поту, с болезненно бьющимся сердцем и остановилась на пороге, чтобы перевести дыхание и хоть немного успокоиться. Старуха ничего не должна знать, иначе сойдет с ума от огорчения. Она и без того недолюбливает Джеордже. Несомненно, ей это подсказал ее здоровый крестьянский инстинкт.
Эмилия прислонилась лбом к нагретой солнцем шероховатой стене. Джеордже даже не пытался уговаривать ее, но Эмилия слишком хорошо знала, что он упрям, как осел, и если что-нибудь задумывал, никто не мог его переубедить. Ей хотелось лишь одного — плакать, такой несчастной она себя чувствовала. Лучше бы не говорил, подождал, если бы была в нем хоть капелька здравого смысла. Не надо было сейчас, не надо… Даже если они никогда не заговорят об этом, ей будет казаться, что он думает только о разделе земли.
Эмилия вытерла сухие глаза и, стараясь изобразить улыбку, вошла в кухню. Там она увидела стрелочника Кулу, который сидел на низенькой табуретке. При виде Эмилии он растерялся и уронил с колен засаленную фуражку. Напротив него стояла Анна, и ее маленькое сморщенное лицо светилось злобной радостью.
— Ну, Кула, спасибо тебе за новости. Я очень рада, люблю знать о человеке, что можно от него ожидать… А теперь иди, Кула, иди… Я сама поговорю с дочкой, знаю, как лучше сказать.
— До свидания, всего доброго, — растерянно забормотал Кула и, испуганный, вышел из кухни, надевая на ходу фуражку.
— А этому что еще понадобилось? — с раздражением спросила Эмилия.
— Это что за разговоры? Сосед он, человек честный, порядочный. Хорошо к нам относится. Бережет нашу честь… Крепко бережет. Затем и пришел, благослови его бог.
— А что он сказал тебе?
— Ничего, — старуха вздохнула и притворилась, что вытирает глаза сложенным вчетверо платком. — Эхе-хе, хорошо, когда люди честные, порядочные…
— В чем дело, мама? — уже испуганно спросила Эмилия. Она знала привычки старухи и приготовилась услышать от нее что-нибудь очень неприятное.
— Да так, пустяки. Может быть, ничего и нет… Кула-то этот ведь не очень умен… но честен, чест-е-н… Он говорит, что вчера вечером… видел этого… как там его… мужа твоего под мостом с дочкой Урсу, а у той юбка задрана…
— Лжет он! — кинулась Эмилия к матери.
— Может быть, — согласилась та, может быть, ничего не скажу. Бог милостив, а кроме того, ведь это было-то поздней ночью. Только у Кулы глаза острые. Знаешь, дочка, на станции нужны острые глаза, чтобы не перепутать поезда, а то и до несчастья недолго, враз на каторгу попадешь.
— Лжет!
— Я же тебе сказала — может быть, лжет, — рассердилась старуха. — Не слышала разве или оглохла? Может, и лжет, тебе лучше знать.
— Лжет… Лучше бы… лучше бы это была правда.
— Избави бог! Да в своем ли ты уме? Ведь тебя на смех поднимут. Поп позорил тебя с алтаря, люди на воротах всякие мерзости писали, как последней шлюхе, здороваться скоро перестанут. А ты говоришь, лучше бы правда. Здорово же он тебе голову заморочил…
— Замолчи лучше, мама, прошу тебя. Замолчи! Хватит с меня и без того забот. Присмотри лучше за обедом, как бы не пригорел.
Эмилия села за стол и сжала ладонями лоб. Все мысли куда-то исчезли. Она слышала, как мать гремит крышками кастрюль, мешает суп, как трещат поленья в пышущей жаром плите. Представить себе Джеордже с другой женщиной она не могла и потому не поверила рассказу Кулы.
— Ты не осерчаешь, ежели я кое-что тебе скажу? — вкрадчивым голосом спросила старуха.
— Говори… но покороче, мне не до болтовни!
— Может быть, Гэврилэ Урсу и не посылал к нам Марию, может, она сама пришла упредить твоего муженька, чтобы не приходил к ним, иначе отец натравит на него Эзекиила. С чего бы это?
Эмилия не ответила. Она долго молчала, стиснув ладонями голову.
— Знаешь, мама, — заговорила она вдруг. — Джеордже хочет отдать нашу землю мужикам… Говорит, что ему, как коммунисту, не полагается владеть имуществом… Сам мне сегодня сказал. Слышишь? Слышишь? Ну, что ты теперь скажешь?
Старуха отложила ложку и вытерла руки.
— Ты где, Милли? — застонала она. — Иди сюда, не то упаду!
Эмилия вскочила из-за стола, схватила стакан, наполнив его водой, и кинулась к матери.
— Не надо, — прохрипела, задыхаясь, старуха. — Теперь вспоминаю, что в Венгрии, когда была революция, тоже собирались обобрать людей, да не допустил всемогущий. Я все время этого опасалась, но не говорила…
В поисках опоры старуха чуть не ухватилась о кран раскаленной плиты.
— Тебе плохо, мама?
— Нет. Ничего. Уложи меня в постель, помоги лечь. Дай собраться с мыслями…
Эмилия отвела старуху в ее каморку, уложила в кровать и принялась растирать виски, чувствуя под пальцами вздувшиеся пульсирующие вены.
— Я убью его, — прошептала старуха после нескольких минут молчания. — Зарежу!
— Тс-с, мама! Молчи! Успокойся… Мы не допустим этого, не будет, как он хочет!
Старуха замотала головой по подушке.
— Будет, Милли. Ох, будет. Я тебя знаю…
Эмилия долго сидела у изголовья матери. Она слышала; как часы в кухне пробили час, потом два, три. Старуха молча лежала в постели и лишь по временам мотала из стороны в сторону головой. Лицо у нее стало багровым.
Приблизительно в половине четвертого кто-то вошел в кухню. Это был Джеордже, Эмилия узнала его по шагам и тому, как он закрыл дверь. Новый приступ ярости овладел ею, и она кинулась в кухню. Джеордже стоял у плиты, приподняв крышку одной из кастрюль. Это окончательно вывело женщину из себя.
— Что же ты вернулся? — грубо закричала она. — Оставался бы у своего Арделяну! Он бы тебя и накормил. Кстати, разве вы, коммунисты, нуждаетесь в еде? Разве вы не святые апостолы?
Джеордже с грустью взглянул на жену.
— Это вульгарно, Эмилия, вульгарно и бессмысленно.
— Вульгарно? И ты еще смеешь говорить так? Неужели ты не понимаешь, что… А мы-то ждали тебя все — я, ребенок, мама.
— Ну нет! Только не я, — послышался из соседней комнаты голос старухи.
— Мы ждали тебя с открытым сердцем, а ты решил пустить нас по миру? За что? — Эмилия вспомнила о рассказанном Кулой, и глаза ее наполнились слезами. — Неужели сам не видишь, что ты всего лишь несчастный, жалкий калека, а я из жалости притворялась, что… Ведь я еще молода, слишком молода, чтобы прозябать всю жизнь с увечным. Да к тому же с таким, который задумал разорить нас. С какой стати?