Когда Эмилия окончила Педагогическое училище, в доме произошел крупный скандал: девушка хотела продолжать учебу, чтобы стать преподавательницей гимназии и остаться в городе. Анна воспротивилась этому, возмущенная, что дочь осмеливается высказывать собственное мнение.
— Мало тебе, что ты станешь учительницей в Лунке? Хватит с тебя и этого!
— И не подумаю хоронить себя в этой грязи! Пойми наконец, мама, что прошло время командовать мной! Продай мою долю земли и отдай мне деньги!
— Какую долю? — всплеснула Анна руками.
— Как это какую? Да ту самую, которую ты обязана отдать мне, когда я выйду замуж!
Анна рассмеялась.
— Пока я жива, у тебя не будет никакой доли. Слышишь, никакой!
Эмилия расплакалась, и Анна попыталась ее успокоить:
— Не будь дурой, Милли. Для дочери свинопаса и этого достаточно — будешь сельской учительницей.
— Папа был управляющим, — взвизгнула выведенная из себя Эмилия. — Почему ты так любишь унижать его?
— Нет, дорогая, — спокойно покачала головой Анна, — я и твой покойный отец были только слугами. И хватит попусту болтать. Будешь учительницей здесь, на селе, и позаботишься о Павле.
Эмилии пришлось покориться, но она никогда не могла простить этого матери, даже после того как вышла замуж и дела ее пошли хорошо. Позже, когда Анна видела дочь счастливой, она время от времени спрашивала ее с робкой старческой улыбкой:
— Ну, скажи, неужто тебе лучше было бы в городе? Посмотри, всего у тебя вдоволь!
— Ты уж помолчи, мама! — резко обрывала ее Эмилия и сразу мрачнела, вспоминая о всех радостях, которые сулил ей город, хотя и сама не представляла, что это за радости.
Старшая дочь Аннуца вышла замуж за служащего железной дороги. Она обвенчалась не по своей воле, а, скорее, по настоянию матери, имевшей на этот счет свои соображения.
— Послушай, доченька, — сказала она ей после свадьбы. — Вам, горожанам, земля ни к чему. Земля требует ухода, а иначе от нее один убыток. Твою часть я продам и пришлю тебе за нее деньги, сделать это я сумею получше, чем ты.
Анна продала два с половиной югэра, и, хотя выручила довольно большие деньги, ей все же казалось, будто она отрезала себе руку. Старшей дочери она послала лишь три четверти денег, а остальные отдала Эмилии, чтобы смягчить ее, — очень уж та была злопамятной и упрямой.
— Горожане сорят деньгами… А мы должны купить еще земли, чтобы вернуть то, что потеряли из-за Аннуцы.
Из заработной платы начинающей учительницы Эмилия каждый месяц покупала себе платья и туфли, и Анна радовалась, любуясь красивой дочерью.
В Лунку назначили нового директора школы Джеордже Теодореску. Это был высокий ладный парень лет девятнадцати. Каждый вечер Эмилия рассказывала матери, какой он энергичный, работоспособный, знающий и как уважают его остальные учителя, старшие по возрасту. Анна отмалчивалась; в ее намерения входило выдать Эмилию за врача Хэлмэджяну из Зеринда. Лысый, толстый и вечно пьяный, холостяк Хэлмэджяну хорошо зарабатывал, обирая, насколько возможно, свою обширную клиентуру, разбросанную по всем селам волости. Раз в месяц Хэлмэджяну появлялся в Лунке, и Анна делала все возможное, чтобы залучить его к столу. Ей было известно, что лекарь живет со своей прислугой и прижил от нее двух детей, но надеялась, что ему понравится красивая, свежая девушка, да притом образованная. Но когда она попыталась заговорить с Эмилией о своем намерении, та побагровела, накричала на нее, разбила несколько тарелок и пригрозила, что, если мать еще раз заговорит об этом «сатире», она сложит вещи и уедет из села. Мать с дочерью не разговаривали после этого почти две недели. Эмилия первой нарушила молчание.
— Мама, — повелительно сказала она. — Этот бедный Теодореску живет в ужасных условиях. Стал худой как щепка… Не взять ли нам его к себе постояльцем?
— А что скажут люди? — забеспокоилась Анна.
— Это мне безразлично…
— Делай как хочешь… А где он спать будет?
— В большой комнате… Мы с тобой как-нибудь потеснимся. Я скажу ему сегодня же.
Анне даже пришлась по душе решительность Эмилии, но она все еще не отказалась от своих намерений насчет Хэлмэджяну.
Джеордже вскоре переехал к ним, и Анна не преминула показать Эмилии его залатанные рубашки, дырявые носки, заношенный, вытертый на локтях костюм. Она зорко следила за молодыми и ни на минуту не оставляла их вдвоем. К Джеордже Анна относилась холодно, почти враждебно. Парень и правда был недурен, но ведь этим не проживешь. Лицом он напоминал впечатлительного ребенка и часто краснел, а при каждом его резком движении на лоб падали непослушные пряди черных густых волос. Однако большие серые холодные глаза делали Джеордже старше и представительней и заставляли говорить с ним почтительно.
На пасху Анна решила сделать последнюю попытку и пригласила Хэлмэджяну к праздничному обеду. Лекарь прикатил на дрожках, захватив с собой из города пирожных и десять бутылок дорогого вина. За столом он откровенно признался, что ничего не смыслит в медицине, а пациенты его не мрут только благодаря своему бычьему здоровью.
Джеордже смотрел на него с отвращением и несколько раз пытался вступить в спор, говоря о миссии интеллигенции. В ответ Хэлмэджяну долго смеялся и выразил сожаление, что его преклонный возраст, вероятно, не позволит ему вернуться к этому разговору лет через десять — пятнадцать. Хэлмэджяну покровительственно хлопал Джеордже по плечу и все время называл его «юношей», лишь один раз сказав «господин директор».
Анна заметила, что поведение лекаря заставляет Эмилию краснеть от досады и злости, и поняла, что дело Хэлмэджяну проиграно. После обеда лекарь улегся в большой комнате, и через пять минут оттуда послышался густой храп сытого, довольного жизнью человека.
В саду Анна случайно подслушала разговор дочери с Джеордже.
— Знаешь, — говорила Эмилия, — мне все это опротивело. Этот Хэлмэджяну разъезжает по селам, останавливается в домах, где есть девушки на выданье, жрет и развлекается… а мама все боится, что я останусь старой девой… Жадная она стала и злая как ведьма… Уеду. Вот увидишь, Джеордже, что я уеду из села… В Бухарест…
— Прошу тебя, останься, — прошептал Джеордже, не отрывая глаз от земли.
К ужину Анна неожиданно попросила лекаря проверить у Эмилии легкие, на что тот с готовностью согласился. Не сказав ни слова, Эмилия встала и ушла из дому, чтобы переночевать у писаря Мелиуцэ, с молодой женой которого сдружилась.
Через месяц, когда кончились занятия в школе, Джеордже зашел в кухню и, обратившись к Анне, выпалил, как заученный урок.
— Дорогая тетушка Анна, мне хотелось бы… мне было бы приятно… называть вас мамой.
— Что ж, называйте, господин директор, — кисло улыбнулась Анна, не отводя глаз от раскаленной плиты.
— Этим я хочу сказать, понимаете ли вы меня, хочу сказать, что прошу руки вашей дочери, которую очень люблю.
— Ну, если на то пошло, давайте поговорим начистоту, — обернулась Анна. — Возьмите стул.
Вынув из шкафчика бутылку цуйки, она наполнила два стаканчика, залпом опорожнила свой и застыла, сложив руки на коленях.
Анна выспросила у Джеордже, сколько он получает и на какие средства думает содержать Эмилию, заметив, что дочь «привыкла к хорошей жизни и только по несчастной случайности стала учительницей, а могла бы сделаться даже докторшей, если не больше того».
Краснея и заикаясь, Джеордже объяснил ей, что у него нет ничего, кроме жалованья, но поспешил тут же заверить, что будет работать с удесятеренными силами. Отец его умер в 1907 году, то есть в год его рождения, а мать живет очень бедно.
— Ха, так вы и мать хотите сюда привезти?..
— Нет, нет… к тому же, как вам известно, старики неохотно покидают насиженные места, места, где у них…
— Знаю, знаю, — кивнула Анна. — Я тоже молю бога, чтобы он дал мне умереть здесь, после того как пристрою детей. — Она почувствовала, что обидела Джеордже, но не сожалела об этом, — пусть знает, с кем имеет дело.
— Я вижу, вы не охотник до вина, — сменила она тему разговора. (Сама она уже опрокинула четвертый стаканчик.) — Не нравится?
— Нет, — решительно ответил Джеордже.
— Это неплохо. Хотя поверьте, господин директор, мужчина, который боится водки, не мужчина, а тряпка. Я вот что скажу, — продолжала она уже сквозь слезы, чувствуя, что пришло время прослезиться. — Всю жизнь работала я, чтобы выходить тех, кому дала жизнь… Не повезло мне…
Джеордже кинулся целовать ей руку. Спохватившись, словно она о чем-то забыла, Анна поспешно высморкалась, вытерла слезы и предупредила будущего зятя, что ему придется позаботиться о судьбе Павла, бедного сироты, подверженного всем соблазнам. Джеордже поспешил с радостью согласиться.
Эмилии хотелось, чтобы свадьба была скромной, но Анна не пожелала и слышать об этом.
— Ты что? Хочешь, чтобы эти бездельники нас подняли на смех? Сама видишь, что на селе и без того подтрунивают над ними, считают дураками за то, что вернулись из Венгрии без гроша? Упокой, господи, душу отца твоего, только ума у него недоставало. Если бы мы купили тогда постоялый двор в Дебрецене, ты была бы теперь большой госпожой и вышла замуж за богатого венгра, а может быть, за какого-нибудь помещичьего сынка, обер-лейтенанта. Ты у меня красивая, умная — другого бы тебе… Пусть Джеордже знает, в какую семью попал, пусть ценит до самой смерти.
На свадьбе священник похвалил Анну за то золотое будущее, которое она обеспечила своим детям.
Гости много пили, а Октавиан Сабин, муж Аннуцы, у которого был хороший голос, так пел, что жители Лунки долго не могли забыть и даже через много лет, когда он приезжал к ним в деревню, все просили его спеть в церкви Апостола и Запричастный стих.
Уже изрядно опьянев, хотя этого нельзя было заметить ни по походке, ни по разговору, Анна с горечью подумала, что с этого дня наступил конец ее владычеству.
Через несколько недель они переехали всей семьей в казенное каменное здание школы. В новом хозяйстве все заботы снова легли на плечи Анны. Она ухаживала за свиньями, доила корову, пересчитывала цыплят, собирала яйца, пекла хлеб, а летом во время полевых работ не уходила с поля, следя за тем, чтобы Думитру, который обрабатывал их югэры, не ошибся при дележе.