Пику оставил Спинанциу с женщинами, сказав, что не имеет ничего против, если адвокат потанцует еще с его дочерью. Риго, правда, плясать больше не хочется, но с адвокатом станцует, чтобы доставить ему удовольствие.
Пику зашел в корчму и, заметив там Кордиша, знаком пригласил его в комнату для «господ».
Здесь было еще пусто и прохладно.
— Я не пойду против села, — заявил Кордиш, не дожидаясь начала разговора.
Пику уставился на него злыми глазами.
— Струсил? И на манифестацию вчера не пришел…
— Меня бабы избили, и я лежал.
— Слышал. А где живет теперь директор? — неожиданно спросил Пику, схватив Кордиша железными пальцами за рукав.
— Не знаю. Какое мне дело до того, где он живет?
— Я слышал, что у старой Фогмегойи вместе с Арделяну и жидом…
— Может, и так.
Пику засмеялся.
— Ты, учителишка, я вижу, дурак, да и трус вдобавок…
— Как ты смеешь? — закричал Кордиш, посинев от ярости. — Так мне и надо, нечего было связываться с вами…
— Заткнись и слушай меня! Ты сейчас же пойдешь к директорше и узнаешь, правда ли, что Теодореску живет у механика, а потом придешь и скажешь мне.
— Да кто ты такой, чтобы мне приказывать, Пику? Что нос задираешь? Вы только посмотрите на него…
— Молчать. Господин капитан приказал тебе идти.
Кордиш растерянно поскреб лоб.
— Прошу тебя разговаривать со мной вежливо, — вяло и неуверенно проговорил он.
— Хорошо, господин учитель, сделайте милость — сходите. Очень прошу вас.
— Это другое дело… Ты неплохой человек, Пику, но слишком возомнил о себе. Но что именно хочет господин капитан? Я пойду… сейчас же…
Чтобы избавиться от Глигора и Поцоку, Мария перешла через улицу и присела на скамейку перед домом Клоамбеша. Девушка устала, музыка и пыль раздражали ее. Еще недавно, когда жив был Петре, Мария с нетерпением ждала воскресенья, чтобы потанцевать с ним. Украдкой улизнув из дома, она с замирающим сердцем пробиралась по высохшему руслу протоки. К радости примешивался страх: а вдруг кто-нибудь расскажет отцу, что она была на хоре. Теперь ее самое удивляло, какими чужими и ненужными стали для нее эти танцы. Ей хотелось побыть одной в поле, на ветру, снять сапожки и походить босиком по траве… Потом лечь на спину на берегу Теуза и смотреть на озаренные предзакатным солнцем облака. Марии показалось, что она слышит низкий голос директора, что-то нежное и теплое залило ее сердце, и она смутилась своего чувства. У нее мелькнула мысль, что если бы Теодореску позвал вдруг ее за собой, как когда-то Петре, то она, не оглянувшись, пошла бы с ним. Бедняжка, калека, а такой хороший! Если бы не война, уговорила бы отца и теперь была бы уже учительницей…
Эзекиила нигде не было, это почти радовало Марию. Без него ей было не так страшно.
— Почему не дозволяешь говорить, что ты полюбилась мне и я женюсь на тебе? — послышался вдруг над ней умоляющий голос Глигора. — Неужто я тебе так противен?
— На мне нельзя жениться, Глигор, — тихо сказала Мария.
— А почему же? Не могу я иначе, Мария. Сгорю без тебя…
Глигор осторожно присел на другом конце скамейки и сжал коленями огромные руки.
— Мне от твоего отца ничего не надо. Завтра или послезавтра получу землю. Работник я хороший… и не урод… парень сильный, здоровый. Тебе будет хорошо со мной, голодать не будешь, и бить не стану. Я знаю, что…
Глигор поперхнулся и покраснел как рак.
— Что ты знаешь? — прошептала Мария.
— Знаю, что… ты любила… да простит его бог.
Глигор повернул к девушке свое большое круглое лицо.
— Что поделаешь, ежели его убили… я и с отцом твоим говорил. Он сказал…
— Что он сказал?
— Сказал — хорошо, мол. Говорит, что не гнушается мной.
— И я не гнушаюсь, Глигор, избави бог, с какой стати…
— Если так, то когда поженимся?
— Голубчик, Глигор, тяжелая я, — отчетливо проговорила Мария и опустила глаза. — Всю жизнь шлюхой будешь меня обзывать.
Откуда-то из-за дороги доносилась песня. Несколько парней уже подрались, как это случалось каждое воскресенье, и теперь смывали кровь у колодца. Голос Битуши заглушал все остальные:
Пусть тебя накажет бог,
И твой шелковый платок,
Платье пестрое твое.
Съела сердце ты мое.
По главной улице гуляли парни с девушками. Пары держались за платочек — они ждали когда стемнеет, чтобы незаметно ускользнуть в густые заросли кустарника на берегу протоки.
Колокол звал к вечерне, и старухи спешили к церкви.
— Врешь, — прошептал Глигор.
Мария пожала плечами.
Вечереет. В беспредельном покое застыло безоблачное небо, синеют дали. Лабош развесил на ветках шелковицы несколько фонарей, и рои комаров закружились вокруг прозрачным облачком. Пуцу из последних сил дует в трубу, дождем разбрызгивая слюну. У Бобокуца текут по щекам слезы, а рука горит огнем.
— Лучше бы ты убил меня, когда я родился, — жалуется он, не переставая водить смычком по струнам. — Лучше бы бросил в колодец или отдал на съедение свиньям, чем такая мука…
Бобокуц играет и ругается. Остановиться музыкантам нельзя, парни тотчас же разобьют скрипку. Завтра Пуцу пойдет пасти свиней и отоспится вволю. Правда, и деньги не помешают. Неплохо удается подработать в воскресенье.
В этот вечер в Лунку пришло и много моцев с девушками. Один из них, очевидно старший, сняв шляпу, поклонился танцующим.
— Мы тоже пришли поплясать. Заплатим. Только не задирайте нас. Радость у нас большая. Тоже землю получим.
Моцы вели себя, как положено. Никому не мешали. Плясали в сторонке как-то по-особенному, возможно потому, что были в постолах, а не в сапогах.
— Будь проклята твоя труба, уши от нее лопаются. И играешь плохо, не умеешь, зачем берешься? — причитает Бобокуц, но Пуцу не слышит сына.
Каждый воскресный вечер он глохнет от беспрерывной игры и качается, как пьяный, хотя не успевает выпить и стаканчика цуйки. Если бы не сыновья, которые под руки отводят его домой, Пуцу свалился бы в канаву. Только в четверг к вечеру слух возвращается к нему, и тогда он шутит и веселится до самой ночи.
Парни предупредили Глигора, что ему лучше потихоньку убраться домой, — приятели Поцоку решили его зарезать. Но Глигор не стал их слушать и по-прежнему толкался среди танцующих, потом подошел к Риго и позвал плясать. Но девушка надменно взглянула на него.
— Не пойду. Где тебе танцевать, такому увальню…
— Ну, тогда прошу извинить. Будь здорова, — беззлобно ответил парень.
В корчме, в облаках табачного дыма, люди поют:
По краям моей могилы
Ты посей фиалки, милый.
Васалие Миллиону пришел из примэрии и сообщил всем, что говорил с Митру по телефону, тот обещает сегодня вечером приехать с землемером и с каким-то партийным начальником. Люди радуются — через несколько дней смогут начать пахоту на бывших баронских землях. Из баптистской молельни доносятся протяжные и грустные звуки фисгармонии. Баптисты тоже развлекаются — молельня заменяет им и хору и корчму.
Вечером на степь опускается тишина, лишь изредка откуда-то, очень издалека, доносится паровозный свисток, крик совы с церковной колокольни или обрывки музыки из радиоприемника отца Иожи, если он забыл закрыть окно. Из-за леса вылезает желтая, как тыква, луна. Она цепляется за верхушки деревьев и наконец, оторвавшись от них, поднимается ввысь.
Пуцу начинает заключительный марш, но парни кидаются к нему, суют в карман деньги, грозятся, что утопят в протоке. Бобокуц уже не может говорить.
— Ох, батюшки, — стонет он. — Зачем только родили меня. Зачем, зачем…
Убедившись, что Эзекиила нигде нет, Мария решила уйти домой, но Глигор преградил ей дорогу. Девушка не видела его лица, они были в стороне от шелковицы, только слышала шумное, как после долгого бега, дыхание.
— Это ничего, Мария. Скажу, что ребенок мой. Пальцем никогда его не трону.
Марии стало жалко парня. Протянув руку, она положила ладонь на его широкую грудь — сердце билось совсем близко, словно в ее пальцах.
— Я хочу поехать в город, Глигор… Мне хотелось бы стать учительницей. Может быть…
— Ага, понимаю, барыней хочешь стать…
— Зачем барыней, учительницей.
— Кто же это тебя надоумил?
— Господин директор…
— Ах, вот как, — с уважением проговорил Глигор. — Когда уедешь?
— Никогда, Глигор. Это только так — думка моя…
— А что сделаешь с ребенком? На каком ты месяце?
— Скоро третий пойдет. С ребенком? Пока не знаю, Глигор. Посмотрю, что скажет отец.
— Не боишься его?
— Нет. Зачем бояться? Он добрый.
— Может, и так.
Глигор задыхался от волнения и горечи, он мучительно подыскивал слова, чтобы продолжить разговор и удержать девушку около себя.
— Такого, как я, ты больше не встретишь, Мария.
— Знаю, дорогой.
Глигору с трудом удалось закурить.
— Не найдешь, — повторил он. — Много всякой дряни на свете.
Глигора удивляло, почему девушка не уходит. Ведь она не любит его. Может, помешалась после смерти Петре. Они долго молчали.
— Заходи к нам, Глигор, — проговорила наконец Мария.
Глигор вздрогнул.
— Спасибо за доброе слово. Завтра приду. Иди с богом. До свидания.
Глигор вернулся к шелковице, чтобы поглазеть еще на танцы, и тут его окружили приятели Поцоку.
Сам Поцоку вышел вперед, широко расставил ноги и хлопнул плеткой из воловьих жил по голенищу.
— Что ты сказал мне сегодня, Глигор? — злобно прошипел он. — Повтори.
Глигор с недоумением посмотрел на Поцоку, потом вспомнил и засмеялся.
— Что ты посмел сказать мне? Или забыл, кто я?
Тогда произошло неожиданное. Глигор вдруг заревел с такой силой, что все застыли и даже музыканты перестали играть.
— Послушай, Поцоку! Ты видишь эти кулаки? Видите? — обратился он к остальным. — Сколько вас? Восемь? Девять? Выходите, если жить надоело. Посмотри, Поцоку, посмотри на мои руки!