Она проскользнула в класс и нашла там Джеордже. Глаза их встретились, но, заметив во взгляде мужа что-то отчужденное, Эмилия не решилась подойти к нему, забилась в угол и осталась стоять там, не зная, куда девать руки. Эмилия долго не осмеливалась взглянуть на убитых, она с детства боялась мертвецов, но в конце концов не сдержалась и подняла глаза. Из-под карты торчали грязные сапоги Глигора, пучок желтых сухих листьев прилип к левому каблуку. Кровь просочилась через наклеенную на материю карту и залила половину Бразилии.
Полумертвая от усталости, Эмилия решила не уходить, пока не уйдет Джеордже. Она старалась найти в его лице знакомые черты, увидеть его таким, как тогда на станции, когда он уезжал на фронт, а она бежала за вагоном, вцепившись в его руку, протянутую из окна. В последний момент она прильнула к этой руке губами, а теперь старалась припомнить, какая это была рука. Хорошо бы не правая, которую он потерял. Но к чему эти мысли теперь?
Раздался голос Митру, и она вся вздрогнула.
— Господин директор, вы бы пошли отдохнуть. Грех сказать, но сами бледны, как мертвец. Мы тут посторожим, а после обеда перенесем их в церковь…
Джеордже кивнул головой и обернулся к Эмилии.
— Пошли, жена, — просто сказал он.
Эмилия подошла к нему, с трудом сдерживая подступившие слезы. Словно впервые она увидела его седые виски, мелкие морщинки у глаз, худую небритую шею.
— Мне хочется лечь, Эмилия.
— Хорошо, дорогой. Пойдем.
Эмилия с признательностью почувствовала, что муж оперся на нее всей тяжестью. В коридоре крестьяне расступились, чтобы пропустить их.
— Глянь, как осунулся-то, — причитали женщины. — Уберег господь, и на том спасибо.
Эмилия держалась за мужа обеими руками и шептала:
— Спасибо вам, спасибо, милые…
Когда они подошли к кухне, Эмилия остановилась.
— Джеордже, — сказала она, стараясь заглянуть мужу в глаза, — Джеордже… с землей ты поступишь, как найдешь нужным… и правильным.
Джеордже кивнул головой. Эмилия подумала, что надо бы накормить мужа, но вместо этого сказала:
— Джеордже, никогда не требуй от людей больше, чем они могут дать.
Он снова рассеянно кивнул головой. Эмилия глубоко вздохнула и помогла мужу перешагнуть через высокий порог кухни.
Глава XI
За восемь с половиной часов поезд протащился всего сорок пять километров. К полудню, когда вдали уже появились заводские трубы и висевшее над ними облако дыма, паровоз вдруг затормозил. Суслэнеску высунул голову в разбитое окно вагона. Вокруг расстилалась сверкающая яркими красками степь. В вагоне было душно, накурено и пахло гарью, как во всех поездах послевоенных лет. На крыше плясали какие-то парни, вероятно демобилизованные, а может быть, призывники. Суслэнеску осунулся, но чувствовал себя значительно лучше. Кризис миновал, и все представилось теперь значительно более простым и реальным. Он возьмет длительный отпуск, поедет в хороший, чистый санаторий. Доктора полюбят его за общительность и искреннюю готовность согласиться со всеми их взглядами. Он поправится, но весь остаток жизни ему придется, конечно, следить за своим здоровьем. Люди будут знать о болезни, и это защитит его от многих превратностей.
Теперь, когда паровоз, словно отдуваясь, пыхтел среди степи, Суслэнеску вспоминал пережитые ужасы, и его уже не тревожило, какие следы они оставили в нем. Какой смысл делать выводы из прошлого? От него остались лишь обрывки воспоминаний о пережитых волнениях. Все будет хорошо. Его ждет благополучная, спокойная жизнь, бездеятельная и однообразная, как у старой богатой вдовы. Ему уже пришлось однажды возвращаться в город из эвакуации. Тогда он смотрел на приближавшийся город с безнадежностью и страшным чувством, что эти серые дома неудержимо надвигаются на него. День тогда был осенний, ветреный. Да и война еще продолжалась. Как много воды утекло с тех пор.
— Не стойте у окна, господин учитель. Эта солнечная весенняя погода обманчива и опасна, — предупредил его толстый лысый мужчина, с которым Суслэнеску разговорился в пути. Джеордже проспал всю дорогу.
Толстяк оказался зубным врачом и всю дорогу рассказывал о новом чудесном лекарстве — пенициллине, которое уничтожает всех микробов и в самом скором времени приведет к уничтожению инфекционных болезней. Суслэнеску с улыбкой обернулся к собеседнику.
— Чудесно, — с восхищением сказал он. — Прелесть как хорошо.
Суслэнеску нравилось говорить банальности. Разговор с зубным врачом доставлял ему большое удовольствие, но, к сожалению, тот поведал ему о своей жизни слишком коротко, у врача явно не хватало фантазии.
В глубине души Суслэнеску надеялся, что в эти последние часы Джеордже, уверенный, что они никогда больше не встретятся, откроет ему свою душу, и они расстанутся по крайней мере равными. Учитель привязался к Джеордже, хотя прекрасно понимал, что с таким же успехом мог возненавидеть его и попасть в столь же смешное положение, как в те дни, когда возненавидел генералов, победивших Наполеона. Ведь Джеордже победил бедную Эмилию лишь потому, что случайно подвергся смертельной опасности, а люди обладают удивительной способностью взваливать на себя ответственность за страдания близких. Джеордже мечтал об иной солидарности, и она была возможна до тех пор, пока племя коммунистов может дышать спокойно в условиях продолжительной революционной бури. Если же создастся атмосфера братства, искренности и чуткости, он тоже приспособится к ней. В конечном итоге Суслэнеску было безразлично, чем все это кончится. Ему хотелось надеяться, что болезнь надолго примирит его с уготованной ему жалкой судьбой и впереди предстоит лишь приятная бездеятельность, за которую никому не придет в голову упрекать его.
Вечером он навестит отца Потру и с улыбкой скажет ему: «Вот и я. Попытайтесь теперь убедить меня. Я готов, но предупреждаю, что для этого потребуются чудеса». Ночью Потра станет придумывать доводы для предстоящего спора или будет молить бога, чтобы тот помог ему сотворить хотя бы одно чудо. Бедные, непримиримые люди!
Суслэнеску отошел от окна и подсел к Джеордже, который только что проснулся.
— Скажите, — едва слышно спросил он, — вы действительно верите, что все эти жертвы не напрасны?
Джеордже задумался, и Суслэнеску подумал про себя, что глупо так близко принимать к сердцу все вопросы других. Ему очень хотелось положить руку на плечо Джеордже, но он сдержался.
— Люди не пошли бы на жертвы, если бы жертвы не стоили этого, — ответил Джеордже.
Суслэнеску снисходительно улыбнулся в ответ.
— Должен же человек как-то участвовать в жизни и созидании, — добавил Джеордже.
— И оставаться безвестным? Ведь те, кто применяет на практике ту или иную мораль, остаются неизвестными.
Джеордже пожал плечами.
— Я уже сказал вам, что не отношу все это к себе лично.
— То есть к абсолютной гармонии между идеей и действием, знаю. Личность в счет не идет. И это знаю.
Суслэнеску умолк и покраснел, словно собеседник мог прочитать его мысли. Он почувствовал вдруг раздражение, что поезд стоит и задерживает их прощание.
— Вы, конечно, обидитесь на меня… Лучше помолчу.
— Хотите что-нибудь спросить?
— Да, я хочу задать вам еще один вопрос.
Суслэнеску заметил, что Джеордже стало не по себе. Лицо его передернулось, потом он попытался улыбнуться.
— На первый вопрос, который вы когда-то поставили передо мной, я попытался ответить.
— Не надо, лучше не надо. Я не могу.
— Говорите! — потребовал Джеордже.
— Там в лесу, когда убивали Арделяну, вы были рядом… всего в нескольких шагах. Вы не ощутили потребности быть вместе с ним, разделить его судьбу? Для бедного Арделяну это мгновение, возможно, было равносильно вечности, я по крайней мере так думаю. Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Знаете, тождество и гармония, о которых вы мечтаете, так далеки от действительности, а стремление к ним приводит к чудовищным зверствам.
Острый и холодный взгляд Джеордже испугал Суслэнеску.
— Все это, конечно, только теория… праздная игра слов, — поспешил добавить он. — Не принимайте всерьез…
— Есть вещи, которых вы никогда не поймете, — холодно сказал Джеордже. — Поэтому не стоит портить друг другу кровь, — добавил он и, забившись в угол, снова закрыл глаза.
Поезд уже подходил к вокзалу.
«Не можем же мы расстаться таким образом, это уродливо, некрасиво, — с отчаянием думал Суслэнеску. — По какому праву я стараюсь поймать его на слове, в чем-то уличить? К чему? Да еще так банально, по-мальчишески…» — Потом он решил, что так даже лучше. Если они помирятся, Джеордже моментально забудет о нем.
За окном вагона замелькали облупленные домишки городских окраин. Суслэнеску ерзал на месте, грыз ногти и чувствовал себя никчемным и противным.
Поезд уже остановился у разрушенного перрона. Разношерстная толпа, крича и толкаясь, как после крушения, кинулась из вагонов, а Суслэнеску все не мог придумать, что он скажет Джеордже при прощании, чтобы хотя бы на один короткий миг восстановить неустойчивое равновесие последних дней.
Джеордже помог ему достать с полки чемоданы, хотя это было нелегко сделать с одной рукой и они чуть не повалились ему на голову. Суслэнеску вспомнил, что за все время пребывания в деревне, он ни разу не открыл чемодана с книгами. Подождав, пока освободится вагон, они вышли на перрон. Худой, как скелет, носильщик отнес вещи на площадь, где среди покрытых ржавчиной остовов танков и орудий шумел черный рынок, сбегал за пролеткой и запросил за услуги баснословные деньги, которые им пришлось уплатить.
— Я пойду пешком, — сказал, глядя в сторону, Джеордже.
У Суслэнеску навернулись на глаза слезы.
— Простите меня. Я в самом деле никогда не пойму… потому что скоро умру, — проговорил он, прыгнул в пролетку и закричал извозчику пронзительным, по-детски топким голосом: — Поехали! Быстро!
Джеордже поднял чемодан, набитый всякой снедью для Дана, и медленно зашагал к городу. Спешить ему было некуда. Он решил попасть в гимназию к концу уроков, чтобы увести с собой сына. В пять часов в уездном комитете партии его ждал Журка, с которым Джеордже договорился по телефону. Журка считал, что Паппа и Спинанциу следует отдать под суд, как подстрекателей и вдохновителей преступления в Лунке. Вначале это пришлось Джеордже не по душе, но потом он подумал, что убийцы должны получить по заслугам, и на этом успокоился. Джеордже собирался также поговорить с Журкой о земле. Но сейчас ему ни о чем не хотелось думать — все заслонило желание поскорее встретиться с Даном. Он оставил сына неуклюжим, застенчивым подростком, а когда вернулся с фронта, пробыл с Даном каких-нибудь полдня среди обычной в таких случаях суматохи, когда каждый стремится в нескольких словах рассказать обо всем, что произошло с ним за долгие годы разлуки.