[88].
Одним из наиболее правдоподобных кандидатов в отцы Павлу считался 26-летний граф Сергей Васильевич Салтыков, женатый красавец, который очень нравился Екатерине, судя по ее воспоминаниям. Слухи о Павле и его отце распространялись самой Екатериной, когда она уже взошла на престол: не любила она своего сына и, возможно, желала бы, чтобы не ему достался императорский венец. Известно, что Екатерина Великая несколько раз принималась за завещание, в котором наследником своим в обход сына объявляла своего внука Александра Павловича.
В. А. Зубов, брат фаворита Екатерины, утверждал, что «императрица Екатерина II категорически заявила ему и его брату, князю Платону, что на Александра им следует смотреть как на единственного и законного их государя и служить ему, и никому другому, верой и правдой»[89]. Позднее дело с рождением Павла осложнилось новыми выдуманными подробностями: рассказывалось, что великая княгиня родила мертвого младенца, но Елизавета Петровна, столь желавшая объявить всем о рождении наследника, приказала доставить во дворец какого-нибудь новорожденного, чье время появления на свет совпадало бы с родами Екатерины!
Позднейшие исследователи этого периода пришли к выводу, что все это выдумка, однако это сказалось на взрослении великого князя Павла, которому суждено было стать императором, изменившим существовавший с Петровских времен закон о престолонаследии.
Интересно, что в различных источниках, откуда историки обычно черпают сведения о том или ином ее персонаже, сведения о Павле приводятся самые разные. Например, известно, что дворянство, которое император пытался приструнить, невзирая на звания и награды, его, мягко говоря, не любило, вплоть до того, что к концу его правления «мысль извести Павла каким бы то ни было способом сделалась почти общею»[90]. Но в народе его любили. Сам Павел, путешествуя по России, писал супруге: «Муром не Рим. Но меня окружает нечто лучшее: бесчисленный народ, непрерывно старающийся выразить свою безграничную любовь»[91].
В своих письмах, дневниках, в записках воспитателей Павел предстает человеком мягким и любящим, рыцарски благородным, благодарным, обладающим возвышенным, романтическим умом и идеалами, при этом весьма самокритичным. Вот его автохарактеристики — выдержки из писем к воспитателю, барону Карлу Сакену[92]: «…я не бесчувствен, как камень, и мое сердце не так черство, как то многие думают…»; «Я предпочитаю быть ненавидимым, делая добро, нежели любимым, делая зло»; «Все блестящее не свойственно мне; становишься только неловким, стремясь быть тем, чем не можешь быть». Будучи во Франции (он с супругою месяц жил в Париже при дворе Людовика XVI), Павел заслужил одобрение со стороны именитых французов: об остроумии великого князя, обходительности высказывались одобрительно Лагарп и граф д’Артуа; в то же время в мемуарах Екатерининского времени рассказывается следующий анекдот: однажды великий князь Павел имел за столом неосторожность согласиться с мнением князя Платона Зубова, «человека недалекого, легкомысленного, высокомерного и самодура»[93], но фаворита императрицы, оттеснившего блестящего князя Г. А. Потемкина-Таврического; тот, не стесняясь присутствием Павла, во весь голос удивился: «Я разве глупость какую-то сказал?»
Уже с малых лет душевное состояние Павла было крайне неустойчивым. Его отличали нервные припадки и конвульсии. Причин тому могло быть несколько: французский посланник в России Сабатье приписал странное поведение Павла испытаниям, перенесенным в детстве: заговорщики, возведшие на престол Екатерину, напугали его, ничуть не заботясь о состоянии ребенка; самой Екатерине никогда не было дела до сына. По другой версии, которая приведена в исследовании К. Валишевского, психика Павла была расшатана, так как он по неведению принимал достаточно большие дозы опия: князь Разумовский, состоявший в интимной связи с первой супругой великого князя, не нашел якобы иного пути, чтобы оставаться с возлюбленной вдвоем, и избавлялся таким образом от докучливого супруга. Многие из тех, кто близко знал Павла Петровича, признавали в нем признаки надвигающегося безумия — нервозность, крайнюю, почти маниакальную подозрительность. Принц де Линь, давая наследнику престола России характеристику, подчеркивая его положительные (прямодушие и преданность чести, пылкость) и отрицательные стороны, заключил: «Он станет когда-нибудь, может быть, опасным»[94].
Двойственность характера Павла, ставшего-таки вопреки воле собственной матери российским императором, проявлялась и в манере его правления. Он много наказывал, хотя и всегда за дело, вводил какие-то новые порядки, словом, старался подражать реформаторам Петру Великому и Екатерине Великой. Однако, поскольку Павел не обладал жесткостью и суровостью характера первого и умением разбираться в людях второй, он своим маниакальным стремлением установить в России царство всеобщей справедливости лишь восстанавливал против себя людей. Даже крестьяне, которые вроде бы должны были выступать за него, царя-освободителя, сделавшего первые шаги к избавлению страны от крепостного права, лишь подшучивали над неудачными попытками, не признавая за императором никакой силы и власти. Так, например, известно высказывание некоего Василия Иванова, владимирского крестьянина, которому объяснили смысл царского манифеста от 5 апреля 1797 г., которым Павел ограничивал повинности крепостных: «Вот сперва государь наш потявкал, потявкал да и отстал: видно, что его господа переодолели»[95]. Уж кому, как не простому мужику было видно: законы, смягчающие положение простого люда, не имели на Руси ходу дальше императорского кабинета…
Но воротимся к нашим анекдотам и слухам. В воспоминаниях современников Павел предстает скопищем пороков, устрашающим и грозным в гневе и, самое главное, — сумасшедшим. Идея сумасшествия этого императора закрепилась в исторической литературе с подачи приближенных Павла, а, как явствует из мемуаров и серьезных исследований того периода, приличных людей среди них практически не осталось. Несмотря на частые вспышки ярости, к Павлу легко было приблизиться людям, лишенным принципов; с принципиальными же своими сподвижниками он легко расставался, следуя порыву и подозрениям. Беспринципные приближенные искали власти на императора, но не находили: рыцарски честный и благородный, Павел не поддавался уговорам, а действовал в соответствии с собственными представлениями о чести и совести, пусть даже они представляются в наших глазах довольно странными: «Везде казались ему измены, непослушания, неуважения к царскому сану и тому подобные мечты, предававшие его в руки тех, которые были для него опаснее, но хитрее других»[96].
Павел ненавидел революцию и революционеров, старался не допустить подобного французскому террору в России (даже его действия в отношении российских крепостных крестьян, разного рода послабления, как-то: запрет продавать крестьян без земли или приказ в обязательном порядке рассматривать все крестьянские жалобы на помещиков, были призваны прекратить или хотя бы уменьшить количество крестьянских волнений в губерниях). Но при этом он вел себя, как настоящий революционер, выдвинув среди постулатов своего царствования лозунг: «Пред царским судом — все равны, и дворяне, и крестьяне!» В дворянской среде росло недовольство императором: люди, имевшие прежде верный кусок хлеба с маслом и не боявшиеся за свою судьбу, судьбы своих семей и потомства, теперь ощутили настоящий страх: каждый в одночасье мог потерять все «нажитое непосильным трудом». Как в 1797 г. писал посланник прусского императора Брюль, «беспрестанные нововведения, неуверенность в том, что можно сохранить занимаемое место на завтрашний день, доводят всех до отчаяния»[97]. И уже среди дворян и помещиков ходили мысли: «У нас в России Павлушечек много, взять и поднять его на штыки»[98].
Поговаривали о некоей гадалке, которая будто бы предсказала императору Павлу скорую смерть, да и вспоминая о столь знаковом событии Павловской эпохи — о короновании императорским венцом и перезахоронении Петра III, можно сказать: Павел сам рыл себе могилу, ведь, попытавшись «оживить» своего отца, он вызывал на свет божий страшные события 1762 г., притягивая на себя судьбу свергнутого тогда царя. Он сам это почувствовал незадолго до смерти, воскликнув, как говорят: «Хотят повторить 1762 год…»[99]
События 1801 г. готовились историей долго и исподволь. Сперва действия Павла вызывали в обществе лишь насмешку — карикатуры, язвительные стишки, злобные анекдоты множились день ото дня. Ползли слухи, граничащие с преступлением против отечества и императорского величия: говорили, что Павел отравил мать свою Екатерину II и что будет он наказан за это. В декабре 1797 г. был раскрыт заговор офицеров из полков, квартировавших в Смоленске и около него, во главе которого стояли полковник А. М. Каховский и подполковник А. П. Ермолов. Очевидно, что за двумя-тремя десятками смоленских офицеров, выступавших против Павла-тирана, стояли весьма влиятельные особы, до которых следствию так и не удалось докопаться. Косвенно же это подтверждается мягким наказанием, которое получили заговорщики: все были сосланы на поселение, под надзор полиции, лишь А. Каховский посажен в крепость Динамюнде; и надо ли говорить, что с восшествием на престол Александра Павловича были тотчас же полностью очищены от всякой вины. Пик заговорщицкой активности приходился на лето 1797 г.