Жажда власти. История заговоров от Рюриковичей до Романовых — страница 14 из 17

анней (24 марта); затем ждали мартовских ид, чтобы последовать примеру убийц Юлия Цезаря…

Но внезапно срок события стал совершенно определенным: император заподозрил, возможно, по чьей-то указке, заговор. Обреченный Павел предчувствовал свою смерть. По воспоминаниям полковника Николая Саблукова, одного из немногих, кто остался верен ему до самого конца, однажды, за четыре или пять дней до гибели, Павел почувствовал, что ему не хватает воздуха, он задыхается; он обратился к сопровождавшим его с вопросам: «Разве они хотят задушить меня?»[109] За несколько дней до смерти, 8 марта, Павел обратился со своими подозрениями и даже с прямыми обвинениями к Палену, пришедшему к нему с докладом. Пален ловко выкрутился из неприятного разговора: «…я участвую в нем [заговоре] и должен сделать вид, что участвую ввиду моей должности, ибо как мог бы я узнать, что намерены они делать, если не притворюсь, что хочу способствовать их замыслам? Но не беспокойтесь — вам нечего бояться: я держу в руках все нити заговора, и скоро все станет вам известно…»[110]. И действительно, ситуация, по точнейшему замечанию Натана Яковлевича Эйдельмана, складывалась исключительная: «…в таком крупном государственном деле обо всем знает только один человек; от его интерпретации зависит и ход дел, и… представления потомков о случившемся». Все нити сходились к фон дер Палену, который «стравливал охотников и жертву», играя по-крупному[111]. О показательном разговоре с государем Пален тотчас же сообщил наследнику, настаивая на скорейшем исполнении намеченных действий; срок окончательно определился: 11 марта, когда во дворце должен был дежурить 3-й батальон семеновцев, в которых Александр был уверен более, нежели в прочих.

Павел ждал повторения 1762 г., когда мать его свергла его же отца. Он подозревал свою супругу в государственной измене и опасался насильственных действий с ее стороны, не думая даже о том, что опасность может подстерегать его и с других сторон. Возможно, его сознательно настраивали против Марии Федоровны, однако с точностью известно, что 9 марта он высказал бредовую идею забить накрепко дверь, соединяющую его комнаты с комнатами его супруги; два дня спустя, утром 11 марта, его настойчивое желание, диктуемое подозрительностью, было выполнено. Впрочем, по воспоминаниям графини Головиной, Павел ежевечерне в течение длительного времени запирал и тщательно заставлял дверь, ведшую в покои императрицы, чтобы та не вошла к нему внезапно.

В этот знаменательный день план, столь тщательно разработанный Паленом и прочими заговорщиками, осуществляется: верные императору люди сменены в карауле семеновцами наследника Александра; конногвардейцы Н. Саблукова обвинены в якобинстве и отосланы из дворца: в этом также виновен Пален, который на следующий день после убийства Павла признался полковнику Саблукову: «Я вас боялся больше, чем целого гарнизона <…> поэтому я и позаботился вас отослать»[112]. Все главные заговорщики живут неподалеку от Михайловского замка, любимой резиденции Павла, в строительство которой он вложил массу средств и сил и куда вместе с семьей и фавориткой переехал за 10 дней до своей смерти: «Стены были еще пропитаны такой сыростью, что с них всюду лила вода… Здание это прежде всего должно было послужить монарху убежищем в случае попытки осуществить государственный переворот. Канавы, подъемные мосты и целый лабиринт коридоров, в котором было трудно ориентироваться, по-видимому, делали всякое подобное предприятие невозможным. Впрочем, Павел верил, что он находится под непосредственным покровительством архангела Михаила, во имя которого были построены как церковь, так и самый замок»[113].

Весь последний день настроение императора колебалось от плохого к хорошему, от разносов к спокойствию и умиротворению. Ужиная вместе с семьей по традиции, он обратился к старшему сыну с вопросом о самочувствии (все мемуаристы вспоминают, что Александр в тот день был чрезмерно бледен, взволнован, даже испуган) и пожелал ему в ответ на чихание исполнения всех желаний. После ужина он отправился к себе; было замечено, что государь чем-то обеспокоен, однако он находил в себе силы шутить над предполагаемым заговором и собственной смертью: М. И. Кутузову он заметил, что забавно выглядит в зеркале, словно со свернутой шеей; князь С. М. Голицын задним числом вспоминал, как Павел ушел после ужина, ни с кем не прощаясь и бормоча себе под нос: «Чему быть, того не миновать…» К 11 часам вечера собираются в комнатах лейб-гвардейского корпуса участники заговора, все при полном параде, лентах и орденах, полученных когда-то из рук Павла I. Они, числом до 180 человек, пируют, пьют шампанское, которое подали по распоряжению Палена. К половине 12-го прибывают к пирующим предводители заговорщиков. Звучат тосты, в том числе и за здоровье нового императора — Александра I. Именем Александра Павловича император-тиран должен быть свергнут! Да, сам Александр не принимал активного участия в заговоре, но, как знать, возможно, цареубийства удалось бы избежать, если бы он был в ту ночь среди заговорщиков, убивших его отца?.. Важнейшим моментом этого последнего собрания бунтовщиков было решить, что же делать с Павлом: оставить ему жизнь или…? Пален на прямой вопрос офицеров отвечает известной поговоркой: «Когда готовят омлет, разбивают яйца». Сошлись на заключении в Шлиссельбургской крепости, знавшей и других именитых «постояльцев».

Ближе к полуночи заговорщики двумя колоннами отправились к Михайловскому замку. В «ударную» группу под руководством Л. Л. Беннигсена Пален включил братьев Зубовых и прочих из числа тех, кто ненавидел императора: он знал, что они не остановятся ни перед чем. В это время Михайловский замок уже спит; император у себя в спальне, в постели, вернувшись от княгини Анны Гагариной, занимавшей комнаты прямо под личными апартаментами государя. Капитан Александр Аргамаков, полковой адъютант императора, провел группу Беннигсена в неприступный Михайловский замок, прямо к комнатам Павла. Камердинер Павла отпер двери на голос Аргамакова: тот ежедневно в 6 часов поутру являлся к государю с докладом. Заговорщики ввалились всей толпой; камер-гу-сар Кириллов оказал им сопротивление, но упал, получив сильный удар шпагой по голове; другой бежал, пытаясь поднять тревогу. Стали искать его, но безуспешно; уже опасались, что император избежал своей участи, скрывшись из своих покоев по потайной лестнице (именно так поступил тот, кому он доверял больше остальных, — Иван Кутайсов). Беннигсен, по воспоминаниям одного из участников, «с сатанинским хладнокровием подошел к постели, пощупал ее рукою и сказал: гнездо теплое, птица недалеко»[114]. Он же обнаружил Павла стоящим у камина, за экраном: царя разбудили крики и топот, и он пытался спрятаться. На слова обратившихся к нему заговорщиков, державших шпаги обнаженными, об аресте он лишь отвечал: «Что я сделал?» Он едва владел собой, но отказался подписать акт об отречении в пользу Александра, предложенный ему Платоном Зубовым. Николай Зубов, будучи сильно пьян, вышел из терпения и сильно ударил императора сначала по руке, а затем в висок; последний удар, нанесенный тяжелым предметом (очевидцы расходятся во мнениях, что это было: тяжелая золотая табакерка, якобы принадлежавшая несчастному Павлу, эфес шпаги или рукоять пистолета), свалил императора на пол. Беннигсен и другие вспоминают, что в этот момент он [Беннигсен] вышел из спальни, чтобы не видеть, что разгоряченные вином заговорщики сделают с Павлом I; на поверженного государя накатила волна офицеров: «Многие заговорщики, сзади толкая друг друга, навалились на эту отвратительную группу, и таким образом император был удушен и задавлен…»[115] Когда граф Беннигсен, рассмотревши внимательнейшим образом картины, висевшие в комнатке перед спальней, вновь вошел, с императором уже было покончено… Императрице и великим князьям было сообщено, что Павел I скончался от апоплексического удара; так было объявлено и народу указом нового государя, Александра I. Александр был одним из первых, кто узнал страшные вести: молодой дворянин, горячий поклонник великого князя М. Полторацкий, вбежал к нему в комнаты и первым обратился к кумиру как к «императорскому величеству». Александр не спал, но сидел в кресле, одетый так, словно бы и не ложился в постель. Он совершенно отчаялся, бился в горестном плаче, но буквально за 10 минут Беннигсен и Пален привели нового властителя России в чувство, воззвав к его чувству ответственности: «Будет ребячиться! Идите царствовать, покажитесь гвардии»[116].

Действительно, гвардия волновалась: командиры призывали солдат присягать на верность новому императору, но «народ безмолвствует». Преображенцы, которых генерал Талызин привел к Михайловскому замку, шли защищать императора, не зная, что идут прикрывать гнусные планы заговорщиков. Конногвардейцы не верили, что император Павел действительно умер; лишь удостоверившись собственными глазами, присягнули Александру, хотя и считали: «Лучше покойного ему не быть…»[117]

Утром к телу императора допустили его супругу; она пыталась добиться этого целую долгую ночь, плакала и кричала, что Павел не умер, его убили… Утром 12 марта 1801 г. все были приведены к присяге. Вести о смерти Павла быстро разлетелись по Петербургу: закончилась тирания, настала вольница! Был подписан мир с Англией, отменен запрет на ввоз книг и на одежду в русском стиле. Событие, произошедшее в ночь с 11 на 12 марта 1801 г., еще во многом является отголоском бурного XVIII в., эпохи дворцовых переворотов, но оно стало также «действительным началом русского XIX века»