«Представьте себе место, — говорил голос. — Сначала обратите внимание на свет. Яркий, естественный или тусклый? Отметьте температуру воздуха. Жарко, тепло, холодно? Отметьте окружающие краски. Позвольте себе просто быть…»
Укрытие, подумал он и на секунду представил палатки, которые сооружал в детстве из кухонных стульев, накрытых большим лоскутным одеялом, темное внутреннее пространство, куда он таскал подушки и мягкие игрушки, свое собственное подземное гнездо, которое в его фантазиях уходило дальше в пуховые сумрачные коридоры из одеял и перьев.
— Я начну с левой руки, — сказал мужчина. — Потом перейду к левой ноге. Потом к правой руке и так далее.
Дотянулся, коснулся веснушчатого предплечья Райана, очень легонько.
— Вот здесь жгут наложим, — пробормотал он. — Будет туго. Но ты не истечешь кровью, когда я отрежу кисть.
Райан почему-то почти совсем отвлекся. Думал об Оуэне. Вспоминал призрачную руку, которая взлетела, схватила его за запястье, когда он сидел в студенческом общежитии. Вспоминал свою пещеру под одеялом.
Мужчина сказал:
— Выше запястья? Или ниже?
И Райан почти не понял вопроса, пока не почувствовал проволоку чуть выше сустава большого пальца. Он дрожал так сильно, что проволока тоже дрожала, пока мужчина ее затягивал.
— Пожалуйста, не надо, — шепнул Райан, но не понял, издал ли хоть звук или нет.
— А теперь, Райан, — сказал мужчина, — посоветуй отцу образумиться.
Джей смотрел на все это остекленевшим от ужаса взглядом, глаза его расширились, когда палач обмотал запястье Райана тонкой проволокой.
— Я Джей, — хрипло крикнул он, крик прозвучал вороньим карканьем с ветки. — Я Джей. Я Джей. Я тот, кого ты ищешь. Меня зовут Джей Козелек. Я тот, кто тебе нужен…
Мужчина лишь громко презрительно хмыкнул.
— Считаешь меня идиотом? — проскрипел он. — Я знаю Джея Козелека. Мы были соседями. Я знаю, как он выглядит. Мы вместе сидели, болтали, смотрели кино и прочее дерьмо, и я его считал своим другом. Вот что хуже всего. Я в самом деле был лично с ним близок, поэтому точно знаю в лицо. Понимаешь? В лицо его знаю. Неужели думаешь, будто можешь меня обмануть через столько лет? Думаешь, я слабоумный? Думаешь, шутки шучу…
Райан абсолютно ничего не понимал, но в любом случае не мог рассуждать должным образом.
Палач уже натягивал проволоку, и Райан завизжал.
Фактически все произошло очень быстро.
Поразительно быстро.
Острая проволока глубоко вошла в плоть, пока не наткнулась на лучезапястный сустав. Остановилась чуть ниже лучевой и локтевой костей, поерзала по краю, пока не нашла мягкий хрящ — мужчина крепче ухватился за ручки, сильно дернул, быстро заработал руками, как пилой, и кисть разом отпала. Начисто.
— Ух, — сказал мужчина.
То самое воспоминание,
призрак дотянулся в воздухе, коснулся запястья и
Он не в полном сознании.
Не смотреть, не смотреть на руку, но тут прозвучал твердый голос — черт побери, мать твою, что ты делаешь? Глаза Райана открылись, он увидел стоявшего палача, смотревшего на пол моргая. Проволока еще висела у него в руках, но он побледнел, лицо покрылось потом. Взгляд прищуренный, словно он выпил что-то и хочет срыгнуть.
Теперь здесь был еще один мужчина, из тех, кого Райан мысленно окрестил «погромщиками», и он говорил — ох Боже Дилан ты рехнулся обещал ничего такого не делать, — и Райан затрясся, ему стало плохо, обе фигуры растаяли в силуэты, потом вновь сфокусировались во вспышке света, отразившейся в кухонном окне, кто-то держал в руках посудное полотенце, наклонялся над Райаном
и голос Джея:
— Он насмерть истечет кровью, ребята, он не виноват, пожалуйста, не дайте ему истечь кровью…
Потом тот самый Дилан, таращивший на Райана широко открытые глаза, содрогнулся в чудовищном отвращении. Измятая черная гангстерская одежда висела на нем, как костюм, который кто — то словно напялил на него во сне, и он стоял в ошеломлении, в неуверенности, как лунатик, очнувшийся в комнате, которую, как ему казалось, он видел только во сне.
— Ох, черт, — шепнул Дилан.
Согнулся пополам, и его вырвало.
22
От Денвера до Нью-Йорка три с половиной часа на самолете компании «Джет-Блу Эруэйз», хватит времени для многократного перехода от паники к смирению и обратно, и Люси сидела, выпрямившись в кресле, в беспокойном колеблющемся подвешенном состоянии, крепко стиснув руки на коленях.
Она никогда еще не летала в самолете, хотя не могла себя заставить сообщить этот постыдный факт Джорджу Орсону.
Дэвиду Фремдену. Папе.
Старалась осмыслить тот факт, что на самом деле такой личности, как Джордж Орсон, не существует.
Дело не просто в том, что все, что ей о нем известно, — выдумка, заимствование или преувеличение; не просто в том, что он врал. Больше того, при попытке спокойно, логично осмыслить возникшую ситуацию возникает странное представление.
Его больше не существует.
Поэтому вспоминаются дни после смерти родителей: корзина, еще наполненная их одеждой для стирки; холодильник, набитый продуктами, из которых мать планировала приготовить обед в выходные; сотовый телефон отца с многочисленными звонками от клиентов, желавших узнать, почему он пропустил назначенный визит. Сначала после них остались какие-то пустоты — клиенты надеялись на отца; пациенты ждали, когда мать подойдет к ним в больнице; друзьям, коллегам, знакомым какое — то время их будет недоставать, но это мелкие прорехи в ткани бытия, легко поправимые, и ее особенно поразило, как быстро они затянулись. Уже через пару недель было видно, что родителей скоро забудут, их присутствие сменилось отсутствием, а потом… что? Как назвать отсутствие, которое не стало отсутствием, как назвать заполненную пустоту?
«Ох, — думала она о родителях, — они никогда не вернутся». Сама мысль сверхъестественная, из области научной фантастики. Как поверить, что такое возможно?
Она думала об этом, лежа с ним рядом в постели после того, как он открыл ей правду, поглаживая пальцами его руку, которая не была рукой Джорджа Орсона. «Я никогда больше не поговорю с Джорджем Орсоном», — подумала она и отдернула пальцы.
Он лежал рядом — то же физическое тело, с которым она уже так долго вместе, и теперь не может не чувствовать одиночество.
«Ох, Джордж. Я по тебе скучаю».
Снова об этом думает, сидя рядом с Дэвидом Фремденом в самолете, пытаясь собраться с мыслями.
Она скучает по Джорджу Орсону. Никогда с ним больше не поговорит.
Никогда не бывала прежде в самолете, ощущала чудовищное немыслимое расстояние между собой и землей. Чувствовала, как клубится под ногами воздух, содрогается пустое пространство, старалась не смотреть в иллюминатор.
Ничего, если выглянуть и увидеть плотные, взбитые, как меренга, контуры облаков — хуже, когда просвечивает земля. Топография. Геометрическое распределение человеческих жилищ, крошечные карандашные штрихи полей и дорог, квадратные россыпи городов — трудно не думать, что будет при падении, долго ли будешь лететь до земли.
В любом случае она никогда не заговорила бы об этом с Джорджем Орсоном. Не пожелала бы выглядеть в глазах Джорджа Орсона невежественной деревенщиной, одолеваемой глупым страхом перед воздушными путешествиями, вцепившейся ногтями в мягкие ручки кресла, как в якорь.
Тем временем Дэвид Фремден полон самообладания. Смотрит на миниатюрный телеэкран, вмонтированный в подголовник переднего кресла, задержался на программе о пирамидах по историческому каналу, быстро переключился на новости и погоду, ностальгически улыбнулся над серией старой комедии положений 1980-х годов. Не смотрел на нее, но держал руку на локте.
— Ведь ты еще любишь меня, правда? — спросил он, и вопрос запульсировал, будто она его принимала через кончики его пальцев.
Впрочем, надо помнить и о другом. Теперь события развиваются быстро. Мир продолжает вертеться, необходимо принять кое-какие решения, даже не располагая надежной информацией. В банке в Кот-д’Ивуаре в Африке предположительно лежат четыре миллиона триста тысяч долларов. В данный момент у них при себе как минимум сто с лишним тысяч.
В ручном багаже, заброшенном в сетку прямо над головой, — пока все хорошо, но это тоже источник беспокойства.
Последний вечер в мотеле «Маяк» они провели бок о бок в библиотеке, каждый с катушкой целлофановой ленты, каждый с пачкой стодолларовых бумажек.
Перед Дэвидом большой старый атлас 25×20, перед Люси словарь и роман Диккенса, и они сидели, приклеивая банкноты к страницам.
«Ты уверен, что получится?» — спросила Люси, переворачивая страницы «Холодного дома», фрагменты текста бросались в глаза, пока она вкладывала и закрепляла бумажку. «Туман действительно очень густой, — сказала я». Люси прижала к строчкам Бена Франклина банкноты и пролистнула пару страниц. «Безобразие, — сказала она. — И вы это знаете. Весь дом одно безобразие». Люси снова заклеила текст и снова прочитала: «Мы застали миссис Джеллиби, старавшуюся согреться у камина…»
«Не проблема, — сказал Дэвид Фремден. Сам он работал быстрее ее, приклеив в ряд три сотенные в центре Ирландии, проводя по краю липкой ленты большим пальцем. — Я уже так делал».
«Хорошо», — сказала она.
«К сожалению, — заметил он, — бывают на свете равнодушные родители».
«Разве через рентген не пропускают? — спросила Люси. — Разве не видно, что под обложкой?»
«…портрет нынешней леди Дедлок. Сходство признано идеальным и…»
«Слушай, — сказал Дэвид Фремден и вздохнул. — Просто доверься мне. Я знаю, как работает система безопасности. Я действительно знаю, что делаю».
И пока — да — он прав, хотя она до смерти нервничала. Тело казалось почти мистически зримым, когда они подошли к линии оцепления на контроле, словно кожа излучала ауру света. Она была потрясена, что люди на нее не смотрят, никто, кажется, не замечает. Сунула свой ранец с туалетными принадлежностями, футболкой и книгами в серую пластиковую трубу, невольно думая только о разбухших страницах «Холодного дома», набитого деньгами, даже когда наклонялась снять обувь, даже когда лента конвейера пронесла сумку через рентгеновскую установку.