– Можно и в зоопарк, – кивал Васечкин, – если я фейсконтроль пройду.
– А почему? – удивлялась доверчивая Кристина.
– Меня там должны помнить: в детстве без рогатки я в зоопарк не ходил.
– У нас заведующий кардиологическим отделением увольняется. Все говорят, что назначат Иванова.
Эту новость Васечкин знал и от самого Олега, но все равно интересовался:
– И как коллектив к этому относится?
– Все только «за». Прежний завотделением Грецкий противный был.
Сергей тоже радовался, что жизнь у Олега переменилась. Здорово еще было, что они с лучшим другом нашли себе девушек – не только лучших подруг, но и родственниц. Выходит, и они с Аликом тоже станут немного родственниками. А то дружат уже больше четверти века, а в последнее время встречались редко, да и созванивались нечасто. Зато сейчас едва ли не каждый вечер видятся.
– Настя счастливая очень, – докладывала Кристина, – боится, что все может закончиться.
– Чего бояться, куда ж Олег от нее теперь денется?
Иванов и Настя уже двое суток жили вместе. Олег тоже был счастлив, тревожило его только приближение судебного заседания. Васечкин пытался успокаивать его, говорил: «Чего ты, Алик, мандражируешь? Суд гражданский, а не уголовный: в любом случае тебя не посадят».
Иванов кивал, соглашаясь, и вздыхал.
Адвокат, с которым встречался Олег, тоже был спокоен. Геннадий Павлович до того, как пойти в адвокатуру, двадцать лет отработал следователем, и Васечкин его хорошо знал.
– Алик, успокойся, – говорил Васечкин другу, – Гена не подведет.
Но Иванов потому, вероятно, и нервничал, убежденный: если все уверены в победе, то наверняка случится что-то противное.
Поэтому Сергей и считал необходимым посещать друга почаще, чтобы поддержать его. Они выпивали по маленькой бутылочке пива и разговаривали. Кристина с Настей обменивались новостями, которые все же появлялись. Потом детей укладывали спать, и гости тоже стремились побыстрее оказаться дома. Олег брал щенка и шел провожать друзей. После того как машина увозила их со двора, Иванов какое-то время гулял с Кубиком, дожидался, пока тот не сделает все свои дела, и возвращался.
Однажды вечером, когда Олег шел к дому, а щенок плелся следом, в темноте скрипнули качели. Иванов подошел и увидел мальчика лет восьми.
– Ты почему не дома? – спросил Олег. – Уже двенадцатый час ночи!
Мальчик пытался отговориться, что не знал времени, но это было более чем странным – прогулка в одиночестве по темному двору вряд ли доставляла ребенку удовольствие.
– Где ты живешь? – строго спросил Иванов.
Мальчик показал на дверь одного из подъездов и тут же направился туда. Олег взял на руки Кубика и пошел следом.
– Постойте! – раздался мужской голос.
Олег обернулся и увидел милиционера с погонами старшего лейтенанта.
– Куда это вы ребенка тащите? – строго спросил страж порядка.
– Вообще-то я тащу щенка, а мальчика просто сопровождаю, чтобы убедиться в том, что он домой пошел.
– Не надо ни в чем убеждаться! Кто вы такой, чтобы убеждаться? Мы это еще проверим, – выдал тираду милиционер.
После чего он обратился к ребенку:
– Ты где живешь?
– Та-ам, – заныл мальчишка и показал рукой совсем в другом направлении.
– Быстро домой, а не то заберу тебя и к бомжам в обезьянник посажу! Быстро, я сказал!
Пацан рванул через двор, а старший лейтенант посмотрел внимательно на Иванова.
– Документы предъявите!
Олег ответил, что вышел гулять с собакой и потому документов с собой не взял.
– Тогда пройдемте в опорный пункт охраны порядка для установления вашей личности, – предложил милиционер. – Заодно выпишу вам квитанцию штрафа за административное правонарушение. Почему выгуливаете собак в неположенном месте? Разве не знаете, где находится собачья площадка?
Иванов не знал, но интересоваться не стал.
Спросил только:
– А штраф крупный?
– Восемьсот рублей.
Олег полез в карман и обнаружил в нем купюру в пятьсот рублей.
– У меня при себе только пять сотен, – сказал он.
Старший лейтенант забрал деньги из его руки и вздохнул примирительно:
– Ладно уж. Квитанцию вам выписывать не стану и на работу сообщать не буду. Вы, кстати, где и кем работаете?
– Врачом в больнице.
– Вот видите, какой пример больным подаете, – покачал головой страж порядка, – так что в другой раз выгуливайте своего щенка там, где положено.
Старший лейтенант потрепал Кубика по голове:
– Хороший кавказец.
– В каком смысле кавказец? – не понял Олег.
– Кавказская овчарка. Вот в каком. Породистый, сразу видно. Вот у него и ушки уже купированы. Я ж пять лет кинологом оттрубил, а потом только в участковые пошел.
– А мне сказали, что это чау-чау.
– Обманули. Но кавказец еще лучше. Вот подрастет он еще немножко, вы его сами бояться начнете. Зато за квартиру спокойны будете: никто к вам не залезет, а залезет, то ему ваш парень вмиг башку откусит.
– Спасибо, успокоили.
Иванов вернулся домой расстроенным.
– Что случилось? – встревожилась Настя.
– Участкового встретил, он сказал мне, что Кубик наш – кавказская овчарка. А они злые, говорят.
– А ты сам не видишь, какой Кубик? Он целый день по двору с маленькими детьми играет. Они его обнимают, тискают, целуют, а он их лижет, хвостиком от радости виляет. И потом, собака обычно копия своего хозяина, а ты у нас до-обрый.
28
В офис Флярковского примчался Ваня Афанасьев – продюсер группы «Цацки». Он сидел в приемной и ерзал в нетерпении по коже дивана. Наконец из кабинета вышел очередной посетитель, и секретарь Флярковского, сорокалетняя обаятельная Вика, нажав кнопку селектора, произнесла:
– Илья Евсеевич, к вам Афанасьев
– Чего хочет? – долетел до Вани голос Флярковского.
Афанасьев сразу вскочил с дивана и начал шепотом уговаривать секретаршу:
– Викочка, родненькая, скажите Илье Евсеевичу, что неотложное дело на пять минут
– Пусть заходит, – тут же отозвался Флярковский.
Секретарь осмотрела Афанасьева и поморщилась. Как обычно, нерасчесанные волосы, несет одеколоном и ментоловой жевательной резинкой, сквозь эти ароматы на выдохе пробивался запах виски.
Виктория поморщилась еще раз.
– Ну ладно, заходите, но только недолго. У Ильи Евсеевича скоро очень важная встреча.
Афанасьев проскользнул в кабинет
– Ну, что скажешь? – встретил его Флярковский.
Илья Евсеевич из-за стола не поднялся и не предложил сесть.
– Так это… – растерялся Иван, не зная, как сообщить неприятную весть, и наконец решился: – Сонька сбежала. Вчера на выступление не явилась – девчонки вдвоем под фанеру отработали. А сегодня я ее по телефону достал. Так она мне заявила, что уходит из коллектива.
Флярковский молчал.
– Так и сказала. Еще говорит, что надоело ей все… И вообще, говорит, будто беременная и собирается рожать…
Ваня взглянул на Илью Евсеевича, а тот продолжал молчать.
– Как вы себе это представляете? – хихикнул Афанасьев. – Она рожать будет в своих Великих Луках.
– Как со сборами? – спросил Илья Евсеевич.
– Нормально. За месяц двадцать выступлений по пятерке. Еще четыре выездных на корпоративки по десятке. Всего сто сорок получается. Из них двадцать ушли на охрану, двадцать надо было заслать на каналы, чтобы крутили нас почаще. Остается чистая сотня. Десять процентов – девочкам по договору. Пятнадцать тысяч музыкантам и пять – накладные расходы.
– Какие еще накладные расходы?
– Ну, типа подарков администраторам клубов. Косметика для солисток, парфюмы разные. А, еще оплата квартир девочкам.
– Это из твоей доли. Короче, считаем от сотни. Моих шестьдесят процентов, как договаривались, твои сорок.
Афанасьев кивнул, и лоб у него вспотел.
– Как там девушка в ластах? – поинтересовался Флярковский.
– Власта, что ли? Нормально. Старается вовсю.
Власта Курочкина – вторая солистка группы «Цацки». Она была самой старшей в коллективе – ей уже исполнилось девятнадцать – и самой высокой. Обувь носила сорок первого размера, что не мешало ей, однако, хорошо двигаться на сцене.
– Я спросил, как у нее со здоровьем. Есть ли ухажеры?
– Со здоровьем у нее дай Бог каждому. А романов никаких. Я же им сказал: как только у кого-нибудь кто-нибудь появится, то из коллектива выставлю сразу. Они знают, замену я быстро найду. Я им постоянно твержу, что в случае чего таких, как они, на любой помойке полный мусорный бак стоит.
– Сегодня есть выступление?
– Сегодня в «Конти».
– Я подъеду. Приготовь мои шестьдесят тысяч. А девушке в ластах скажи…
Афанасьев изобразил внимание, но Флярковский не спешил.
– Поедешь в Великие Луки, дашь Сонькиной матери, сколько требуется, чтобы она ее из дома выставила. Двухсот тысяч рублей с головой должно хватить. Соню притащишь сюда и сразу на аборт. А потом я решу, куда ее: на помойку или обратно на сцену. Новая солистка – дополнительные расходы.
– Вот и я думаю…
– Ступай! Деньги не забудь.
Дождавшись, когда за продюсером закроется дверь, Илья Евсеевич набрал на мобильнике номер телефона и поднес аппарат к уху.
– Леня, зайди ко мне. Доложишь, как идет подготовка к судебному заседанию. В понедельник, когда все решится, начнем собираться для окончательного переезда в Москву.
Девушка в ластах дышала часто и хрипло. Потом стала стонать и кричать. В страсти она мотала головой, чтобы длинные темные волосы ритмично и красиво колыхались из стороны в сторону.
– Башкой не крути! – приказал Флярковский.
– Не буду, простите, – прошептала внезапно переставшая дышать и орать Власта.
Сбросив с себя девушку, Илья Евсеевич сказал ей:
– Сбегай в гостиную и принеси шампанского. За барной стойкой стоят во льду две бутылки. С красной полосой оставь, а «Мерсье» сюда тащи. И фрукты посмотри: виноград, персики должны быть.
Власта вскочила с кровати.