Не сознавая своих действий, я начала обводить звезду против часовой стрелки, задерживаясь над каждым символом, которые я хорошо ощущала и почти не видела. Как будто исполняла какой–то ритуал, обряд, необходимый, чтобы открыть потайную дверь…
Страха, который накануне отправил меня к кровати, я не испытывала. Прикосновения к этим линиям приносили какое–то чувственное, приятное удовлетворение. Яркое изображение разгневанной женщины померкло в сознании. Зато росло что–то другое, уверенность, вера в то, что у меня есть надежда, что найдётся выход.
Проследив рисунок до конца, я снова села на стул, сложив руки на коленях и глядя на стену, на цепи, поддерживающие доску. Снаружи они были совсем ржавые, но я не сомневалась, что под ржавчиной скрывался прочный металл. Я заметила, что они не прикреплены, а скорее зажаты между камнями. Вытащить их совершенно невозможно. И даже если я это сделаю, что мне даст короткая цепь? Она не поможет спуститься по стене и утёсу, на котором стоит крепость.
Пение… стон… я отбросила их, как попытку сыграть мне на нервах… по крайней мере стон. Но пение теперь показалось мне другим делом. Пение можно соотнести с церковью. Это крепость, тюрьма. Мысли мои перескочили на принцессу Аделаиду, грозную аббатиссу, которую я видела всего один раз. Возможно, я ошибалась насчёт своей тюремщицы. Она скорее член какого–то религиозного ордена, размещённого в Валленштейне, как ни странно это может показаться. И обет молчания сделал её немой.
В таком случае ночное пение могло быть частью обряда. Я мало знала о церкви в Гессене, о том, какие обряды тут соблюдались. Следовало ожидать, что орден, который находится под влиянием или властью принцессы Аделаиды, отнесётся ко мне без жалости. Но если я здесь не по приказу барона, можно будет попытаться заключить новый договор. Мне требовалось только доказать, что я не хочу ничего завещанного мне покойным курфюрстом, начиная с мужа. Я обнаружила, что снова пытаюсь снять кольцо — и снова безрезультатно.
День тянулся ужасно долго, и я поняла, как тяжело сидеть в камере, мучительно думагь и ничего кз делать. Я вспоминала свои поступки с самого начала этого злосчастного приключения и видела, какую проявила глупость. Полковник… я с горечью поняла, что это человек слишком сильно воздействовал на меня. Он прямо–таки излучал уверенность, и я приняла его как гарантию своей безопасности. Мне следовало понять, какая ненадёжная это гарантия, когда он начал старательно избегать меня на пути в Гессен, оставил в обществе графини, и совершенно исчез, как только мы оказались в Аксельбурге.
Дикое ночное приключение, когда я впервые познакомилась с дедом, снова заставило меня почувствовать, что в присутствии полковника я в безопасности, что всё будет хорошо, он устранит все угрозы. Но он не смог защитить даже себя. Арестован, как сообщила графиня. Может быть, уже мёртв…
Мёртв — я вспомнила слова из–за стены. Трудно думать о смерти, когда мы сильны и молоды. Смерть — это то, что приходит к остальным, не к нам. Даже сейчас я не могла принять смерть.
Съев обед, принесённый молчаливой надзирательницей, я заставила себя лечь. Судя по свету, солнце недавно перевалило за полдень. Еда — снова густой суп, чёрствый хлеб и кувшин пива. Пиво я отодвинула и решительно потребовала воды.
Женщина не обратила никакого внимания на мои слова и стояла у двери, дожидаясь, пока я не закончу есть. Но я поняла, что моё предположение о том, что она относится к какому–то религиозному ордену, верно. Ожидая, она пропускала через искривлённые пальцы верёвку с узлами, на каждом узле задерживаясь, хотя губы её не двигались в молитве.
Когда я поела, она унесла тарелки, но кувшин оставила, с силой стукнув им о стол. Дверь закрылась. Я подозрительно посмотрела на кувшин. Слишком хорошо я помнила отравленное вино. Может, и этот напиток был отравлен, чтобы привести к тому, что я слышала ночью? Возможно. Питьё было такое горькое, что могло скрыть любой посторонний привкус. Придётся на сегодня обойтись супом. Взяв кувшин, я вылила его содержимое в дыру в углу. Пусть подумают, что я выпила.
Темнело, я закуталась в бархатное покрывало, которое использовала как шаль и которое тюремщица не забрала, когда снимала постельное бельё. Но мне ненавистно было его прикосновение, местами его покрывали пятна — словно старая грязь. Неужели оно действительно осталось от тех дней, когда тут была заключена Людовика?
Я думаю, что всё–таки задремала. Ко мне больше не приходили, и я поняла, что кормят меня дважды в день. Но теперь я была гораздо сильнее, а в голове яснее, чем накануне. Странное чувство ожидания разбудило меня в темноте. Я не могла сказать, который час. Ночь стояла очень тёмная, и прошло какое–то время, прежде чем я разглядела окно.
И тут оно началось — то же далёкое пение за стеной. Оно становилось всё громче. Я представила себе процессию женщин, несколько последовательниц ордена, забытого миром. Они проходят ночным путём к часовне. И их путь пролегает прямо за моей стеной.
Внимательно прислушиваясь, я решила, что слышу только один голос, а не хор. Неужели моя тюремщица в темноте обретает дар речи, чтобы исполнить ритуал, который наполняет значением её дни?
Я лежала на койке у самой стены. И на этот раз не стала колотить кружкой. Бесполезно. В ответ я получу только насмешку. Поэтому я не уходила со своего места. Этот звук, пусть непонятный, означал, что я здесь не одна. Ведь до сих пор я слышала только свой собственный голос.
Пение оборвалось, не резко, как накануне, когда я застучала, а так, словно ритуал закончился. Наступила тишина, густая тишина ночи, даже ветра за окном не было слышно.
Потом — звук, в самой комнате, где я находилась. Я протянула руки и схватилась за край стола. Он сдвинулся! Щелчок. И…
Свет, слабый, дрожащий, но он ослепил мои глаза, привыкшие к темноте. Появилась светлая линия над подвесной доской, высоко, так что мне пришлось закинуть голову. Линия стала шире, размером с мою ладонь, ещё шире. Камни отодвигались, образуя отверстие, не как дверь, но всё же отверстие, сквозь которое я могла видеть — как в окно. Но это окно было гораздо шире того, что в моей камере.
Глава четырнадцатая
Источник света мне не был виден. Зато в полусвете–полутени окна показалось лицо в обрамлении вуали, которая отчасти закрывала лицо. Сквозь туманный покров я увидела широко раскрытые тёмные глаза, полуоткрытый рот. И это была вовсе не старуха–тюремщица. Лицо принадлежало молодой девушке, почти ребёнку.
Мы смотрели друг на друга сквозь отверстие, а потом она подняла источник света — канделябр с двумя свечами, чёрный, странно изогнутый, старинной работы, от свеч исходил острый аромат, не такой густой, как церковный ладан, но приятный, особенно в затхлом воздухе моей камеры.
— Смерть… — губы её искривились, она произнесла это слово со свистящим акцентом.
Я не знала, какова её цель, но она была так молода, так не похожа на мою тюремщицу. И я резко ответила:
— Вздор! — не могу сказать, почему я выбрала именно это слово для ответа своей странной ночной посетительнице. Но эффект его оказался поразительным. Она стояла удивлённая, явно не зная, что делать дальше.
— Не знаю, зачем ты пытаешься испугать меня… — продолжила я тем же тоном. — Кто ты и что здесь делаешь?
Я видела, как в тени вуали она провела языком по губам.
— Смерть… — это слово я поняла. Но потом она начала нести какую–то галиматью, и я даже немного отступила назад, почти уверенная, что передо мной сумасшедшая.
— Не понимаю, о чём ты говоришь, — я старалась говорить как можно более спокойным голосом. Нельзя возбуждать сумасшедших, подсказало мне какое–то воспоминание.
Теперь я видела обе её руки. Одна из них, которая не держала подсвечник, совершала странные медленные жесты, как будто ловила пальцами что–то в воздухе, скатывала это невидимое и бросала в меня. Я действительно не понимала, что она делает. Но она, пусть и сумасшедшая, знала тайну отверстия в стене. Вероятно, здесь могла открыться возможность бегства. Поэтому я должна была постараться узнать как можно больше.
— Как тебя зовут?..
Она гордо вскинула голову.
— Людовика! — ответ прозвучат словно титул, который ставит её гораздо выше остальных смертных.
Но я не хотела признавать, что меня посещает дух давно умершей женщины. С другой стороны, подыграть ей, — возможно, было единственным способом сохранить её внимание и благодаря этому узнать путь к бегству.
Она выжидательно смотрела на меня. Потом неожиданно отбросила высокомерный вид: лицо её стало гораздо человечней.
— Не веришь? Ты ведь не боишься? — спросила девушка высоким и очень молодым голосом; она была ещё совсем близка к детству.
Надо рискнуть, решила я.
— Ты играешь в Людовику. Да, в это я верю, — осторожно ответила я. Она рассмеялась, почти злорадно.
— Хорошая игра. А остальные верят. Должны верить… У меня есть власть, — она уверенно кивнула. — У неё была власть — она могла колдовать, даже убивать. Я знаю… Её закрыли здесь… там же, где тебя… но не смогли удержать… ненадолго. Она смогла заставить их сделать, что ей нужно… и ушла… А они решили, что её забрал дьявол… что он отпустил её назад. Но это я… я делаю то, что она хочет… путаю их. Я учусь… узнаю многое… а когда буду знать достаточно, они будут бояться меня, как боялись её. Но… — она чуть наклонила голову набок, разглядывая меня, не зло, а скорее с любопытством. — Но ты не боишься. Разве ты мне не веришь?
— Я верю в то, что вижу, — ответила я. — Если у тебя есть власть Людовики, а она смогла уйти отсюда, используй эту власть и выпусти меня.
Я увидела, как губы её изогнулись в улыбке. Снова на лицо вернулось злое выражение. Свободной рукой она сделала нетерпеливый жест, отбросив вуаль с лица. Да, она была очень молода.
— А почему ты здесь? — спросила она. — Ты похожа на Людовику, тебя боятся? Ты умеешь колдовать?
— Да, меня боятся, — согласилась я… — А что касается колдовства… — я пожала плечами. Не было причины говорить «да» или «нет». Я была уверена, что она скорее поможет мне, если я не отвечу на этот вопрос.