Я нашёл нужную нить. Схватился за неё.
Хлоп.
Мир моргнул.
Запах озона и камня исчез. Его сменил густой аромат свежескошенной травы, земли и полевых цветов. Тишину зала сменил шелест листьев и пение птиц.
Я открыл глаза.
И я был уже не у ректора.
Я стоял посреди бескрайнего, залитого солнцем поля. Позади меня, в паре километров, виднелась тёмная громада Академии с её шпилями и башнями. Впереди — куда ни глянь — простирались луга, перелески и синяя лента реки на горизонте.
Я был на свободе. По-настоящему.
Я сбежал. Сбежал с личного урока ректора Академии, из самого защищённого места. Я сделал то, чего, возможно, не делал никто до меня.
Я стоял посреди поля, ветер трепал мои волосы, и я… я не знал, что чувствовать. Восторг? Страх? Облегчение? Всё вместе.
Я не думал о последствиях. Не думал о ректоре, об Академии, о «Химерах».
Я просто шёл.
Как в том старом фильме про Форреста Гампа, который я когда-то смотрел. Просто шёл вперёд, куда глаза глядят. Через поле, потом через небольшой лесок, где пахло соснами и влажной землёй.
И мне… мне действительно становилось легче. С каждым шагом напряжение, копившееся неделями, уходило в землю. Я глубже дышал. Я чувствовал, как солнце греет лицо. Я слышал пение птиц, а не шёпот в коридорах.
Мне не хотелось назад, в эти стены. Не хотелось быть этим чёртовым «избранным», «приманкой», «феноменом». Не хотелось этого бесконечного внимания к моей персоне. Хотелось чего-то простого. Заземлённого.
Я шёл так часа два, пока на горизонте, в низине у реки, я не увидел дымки. А потом и сами дома.
Это была деревушка.
Я спустился с холма и подошёл ближе.
Деревня была небольшой. Десятка два крепких, рубленых домов, огороды, мычащая корова на привязи. По пыльной улице бегали чумазые дети. Женщина в простом платке несла вёдра с водой на коромысле. Мужик в распахнутой рубахе колол дрова.
Это был… обычный мир. Почти такой же, как тот, который я помнил. Простой. Понятный.
Я стоял на окраине деревни, в своей странной, элегантной академической форме, и чувствовал себя инопланетянином.
Моё появление не осталось незамеченным. Дети перестали бегать и уставились на меня с любопытством. Женщина с вёдрами остановилась и посмотрела с опаской. Мужик с топором нахмурился.
Они видели не просто незнакомца. Они видели мага. Аристократа. Кого-то из другого мира.
Из крайнего дома вышел староста — седобородый, кряжистый старик с цепким взглядом. Он подошёл ко мне.
— Доброго дня, ваша милость, — сказал он, почтительно, но без подобострастия, склонив голову. — Чем обязаны? Потерялись, аль ещё какая нужда?
Он ждал моего ответа. И от этого ответа зависело, как меня здесь примут. Как врага, как господина или как… просто человека.
Я посмотрел на этого кряжистого старика, на его мозолистые руки, на его простое, обветренное лицо. И вся моя аристократическая спесь, которой у меня и так не было, улетучилась.
— Послушай, — сказал я, и мой голос был усталым, но искренним. — Окажи мне услугу. Давай без вот этого, без «княжич-хренажич»…
Я почувствовал внутреннее сопротивление, привычку играть роль, но пересилил её и просто брякнул то, что было на душе.
— Я Петя. А тебя как звать?
Староста замер. Его цепкий, умный взгляд на мгновение растерялся. Он смотрел на меня, на мою дорогую форму, на герб на груди, и пытался сопоставить это с моим простым, почти деревенским обращением.
Он явно ожидал чего угодно — приказа, высокомерия, просьбы о помощи. Но не этого.
Он крякнул, почесал в своей седой бороде.
— Петя, значит… — протянул он, и в его глазах появилось что-то новое. Не страх. Не подобострастие. А… простое человеческое любопытство. — Чудное имя. Не дворянское.
Он выпрямился.
— А меня Михалычем кличут. Староста я тут. Так что тебе надобно, Петя? Воды испить, аль передохнуть?
Он не поверил мне до конца. Но он принял мою игру. Он обратился ко мне так, как я просил.
— Покажи мне, если не затруднит, Михалыч, как вы тут живёте? — сказал я, глядя не на него, а на деревню. — Какие у вас заботы, тяготы? Или… радости простые? В общем, просто… хочу осмотреться.
Моя просьба была странной. Дворянин, интересующийся бытом простолюдинов. Это было за гранью их понимания.
Михалыч снова крякнул, задумчиво глядя на меня.
— Осмотреться, значит… — протянул он. — Ну, гляди. Чего не поглядеть-то?
Он махнул своей широкой, мозолистой ладонью.
— Заботы у нас простые. Чтобы корова доилась. Чтобы жито взошло. Чтобы зимой дров хватило. А радости… — он усмехнулся в бороду. — Радости тоже простые. Сын родился — радость. Урожай собрали — радость. Вечером после работы чарку-другую пропустить — тоже радость.
Он повернулся и пошёл по пыльной улице.
— Пойдём, раз пришёл. Покажу тебе наше «богатство».
Я пошёл за ним.
И он начал мне показывать. Вот кузница, где местный кузнец подковывал лошадь. Вот амбар с зерном. Вот маленький домик, откуда пахло свежим хлебом — пекарня. Вот женщины у реки, стирающие бельё и весело переговаривающиеся.
Это была простая, тяжёлая, но настоящая жизнь. Здесь люди работали. Радовались простым вещам. Заботились друг о друге. Здесь не было интриг, помолвок по расчёту и убийств из-за «разочарования».
Мы шли по деревне, и я чувствовал, как с души спадает камень. Я дышал этим воздухом, и он был целебным.
Мы подошли к его дому. Из дома выбежала маленькая девочка лет пяти, босая, в простом сарафанчике.
— Деда! Деда, смотри!
Она протянула ему на ладошке… лягушку.
— О, какая знатная, — похвалил Михалыч. — Неси её к реке, внучка, пущай плывёт.
Девочка хихикнула и убежала. А затем она обернулась и с любопытством посмотрела на меня.
— Деда, а это кто? — спросила она, не боясь. — Принц?
Михалыч посмотрел на меня с хитрым прищуром.
Я посмотрел на эту маленькую босоногую девчушку и улыбнулся.
— Я лягушка, — сказал я серьёзно, — которая вдруг превратилась в принца и поняла, что лягушкой-то быть было не так уж и плохо.
Я искренне улыбнулся ей.
Девочка на мгновение задумалась, нахмурив свой маленький лобик. А потом громко и заливисто рассмеялась. Мой ответ показался ей очень смешным. Она помахала мне рукой и побежала дальше, к реке, выпускать свою лягушку.
Староста Михалыч смотрел на меня. И его хитрый, испытующий взгляд смягчился. Он не понял до конца, что я имел в виду, но он почувствовал искренность в моих словах. Он понял, что я не издеваюсь и не играю.
— Лягушка, значит… — пробормотал он себе под нос, и в его бороде спряталась улыбка. — Ну, пойдём в дом, лягушка-принц. Жена щей наварила. Отведаешь наших, деревенских.
Он пригласил меня в свой дом. Это был знак высшего доверия. Он перестал видеть во мне чужака-аристократа. Он увидел… просто человека.
Щи были наваристыми, густыми, с куском мяса и ложкой сметаны. Я ел, и это была самая вкусная еда за всю мою новую жизнь.
Я сидел за простым деревянным столом в доме старосты, слушал его неспешные рассказы о сенокосе и предстоящей ярмарке, и думал.
В этом мире… в этом мире главное — остаться человеком. Вот она, моя медитация. Здесь, в этом доме, среди этих простых людей.
Ректор… он, может, человек и умный, а всё-таки настоящей жизни не знает. Простых радостей, простых вещей. Он думал, мне нужны магические практики, чтобы найти свой «якорь». А мне нужно было… вот это. Запах свежего хлеба. Вкус горячих щей. Обычный человеческий разговор.
Я был абсолютно спокоен. Кристально ясен. Вся моя злость, всё моё раздражение, вся моя паника — всё это ушло, смытое этой простой, настоящей реальностью.
Когда мы поели, я почувствовал, как меня клонит в сон.
— Михалыч, — сказал я, — можно мне… прикорнуть у вас пару часов? Что-то сморило.
Староста кивнул.
— Конечно, мил человек. Вон, на лавку ложись. Жена тебе тулуп под голову кинет. Отдыхай.
Меня не стали расспрашивать. Не стали удивляться. Просто дали место для отдыха.
Я лёг на тёплую деревянную лавку у печи, и сон тут же сморил меня.
…
Я проснулся от ощущения, что на меня кто-то смотрит.
Я открыл глаза. В комнате было уже сумрачно, за окном садилось солнце. Я проспал несколько часов.
Надо мной стоял ректор Разумовский.
Он был не в своей парадной мантии, а в простом дорожном плаще. Он не выглядел злым или разочарованным. Он выглядел… удивлённым.
— Проснулись, Алексей? — спросил он тихо.
Я сел на лавке. В комнате никого не было. Староста и его семья, очевидно, были где-то на улице.
— Как… как вы меня нашли? — это был единственный вопрос, который пришёл мне в голову.
Ректор усмехнулся.
— Я не искал вас глазами. Ваш эфирный след… он изменился. Когда вы сбежали, он был как вспышка сверхновой, полный хаоса и гнева. А потом… он стал спокойным. Ровным. Как гладь озера в безветренный день. Я пошёл на этот «сигнал» и нашёл вас здесь.
Он обвёл взглядом простую избу.
— Я думал, вы сбежите в столицу. Или натворите глупостей. А вы… вы просто ели щи и спали на лавке.
Он посмотрел на меня, и в его глазах было нечто, похожее на понимание.
— Кажется, вы нашли свой «якорь» быстрее, чем я предполагал. И он оказался совсем не там, где я искал.
Он протянул мне руку.
— Пора возвращаться, Алексей. Вас ждут.
Я посмотрел на его протянутую руку, но не принял её. Я медленно поднялся с лавки.
— Нет, ректор, — сказал я спокойно, но твёрдо. — Я не могу.
Он удивлённо поднял бровь.
— У меня был план, и я намерен его реализовать. При всём уважении к вам. — Я встретил его взгляд. — Я вернусь в Академию сегодня. К ночи. Можете мне довериться. Я не вру.
Ректор Разумовский смотрел на меня несколько долгих секунд. Он видел, что во мне нет ни гнева, ни бунтарства. Только спокойная, холодная решимость. Он видел перед собой не ученика, а… человека, который принял решение и готов нести за него ответственность.