— Бедняжка, — шепчет он, заглядывая ей в глаза, — было больно? Тебе надо лучше заботиться о себе…
— Говорит тот, кто выдирает из себя куски… Меня пошвырял ветром по набережной, свидание вышло… забавным.
— Тебя я не швырял. Я рыбкой, — улыбается, — проверил разок, как ты там. И нахала от тебя отогнал. На этом всё. Но я не шпионил за тобой, — опускает он её в тёплую, чистую воду, — я волновался. Море странно себя вело… — Арктур переводит взгляд в тёмное окно, в стекле которого отражаются свечи и пляшут красные огоньки. — Ты не заметила ничего странного там?
— Кроме странного мужика? Хотя даже и он нет — вполне обычный, — она улыбается. — Ещё кот за ним ходил хвостом.
— Кот, это не странность. Их у вас здесь, как морских ежей, — морщится Арктур. — А что ещё за странный мужик? Ещё один?
— Нет, только тот, чей запах тебе почему-то не нравится. Эй, а может эта мышка пахнет? Тебе не нравятся мыши?
Она водит пальцами по его хвосту, едва ли не мурча.
Ну а что?
Это очень приятно!
Приятно, судя по всему, и ему, потому что выглядит Арктур уже расслабленным и подобревшим.
— Мыши нравятся. Но я не буду говорить, почему. Кажется, ты спрашиваешь в другом смысле и да, они милые… Не ходи, — меняется вдруг его тон, — на свидания больше ни с кем из них. Хорошо, Люба?
— А с кем можно? Будут какие-то одобренные женихи? — она заглядывает в его глаза.
— Нет.
И снова молчание, будто чего-то ждёт.
А, нет, не ждёт…
Арктур приближается к ней и губами легонько, будто боясь испугать, касается её губ.
Люба… не отстраняется, а… прячется.
Вцепившись в него и уткнувшись лицом в шею.
Чего он только такой горячий-то?
Не был ведь таким…
— Что ты делаешь?
Арктур гладит её по спине.
— Хочу тебя…
Но она вжимается в него сильнее, прячась от страха и плохо разбирая его слова за ударом собственного сердца, безупречно при этом улавливая смысл.
— Я… не думаю… — говорит она спустя несколько оборотов в танце языков огня. — Не думаю, что это хорошая идея.
— Мне кажется она неплохой, — возражает он, и Люба чувствует, как мышцы его напряглись, а сильные руки обняли её крепче. — Я… не нравлюсь тебе?
— Ты ведь… позвал меня не за этим. Обещал другое. Я тебе доверилась, а мне это сложно.
Она крепко-крепко зажмуривается.
Арктур медленно и тихо выдыхает. И кожа его становится прохладнее.
Он осторожно опускает Любу в воду, но не размыкает своих объятий.
— Не убежишь, если отпущу? Просто посиди со мной, давай поговорим? — предлагает он своим бархатным голосом. И тон его мягкий и ласковый, словно он на самом деле просит прощения у неё.
— Просто сделаем вид, что ничего не было?
Если он так быстро может успокоиться (что неприятно), то она вообще-то нет!
— Нет, к тому же мне больших сил стоит… — дыхание его сбивается, но Арктур выравнивает его, — послушать тебя. Но если ты боишься, я не стану. Я… подожду. Так, как, — ослабевает его хватка, — не убежишь?
— А разве похоже, — едва ли не прикрикивает она на него, потихоньку успокаиваясь, — что я собираюсь убегать?
Арктур отстраняется, но устраивается так, чтобы Люба могла… присесть на его хвост.
— О чём поговорим? Задавай тему. Любую.
Она не смотрит на него, потому что всё ещё не может прийти в себя.
Мамочки, а она ведь могла бы…
И, будто защищаясь и стремясь смутить его сильнее, чем смущена сама, Люба выдаёт:
— Как бы это вообще было?
— Я не собираюсь рассказывать тебе сейчас, — на этот раз недовольно отзывается он. — Будто сама не знаешь, как это происходит. Сомневаюсь, что разница так велика… — и смотрит, почему-то, вопросительно.
Она ухмыляется, схватившись за его хвост крепче и с удовольствием и, наконец, подняв на него глаза. Скорее небесные, чем морские или речные.
— А сам-то знаешь? Насчёт людей.
— Я… Уверен, что разобрался бы. Имею представления. Догадки. Уже. То есть, я почти убедился в них благодаря тебе.
И взгляд его, всё ещё горящий, но уже слегка раздосадованный и растерянный, скользит по ней прямо… к месту его догадки.
Люба задыхается от возмущения и вдруг выпаливает:
— Я не хочу быть твоим экспериментом!
Арктур вздрагивает, совершенно не ожидая такое услышать.
— Я бы не стал. Забываешь, с кем говоришь, человечка… Я имею представления о чести и достоинстве, и думаю, они у нас с людьми общие. Как можешь обвинять меня?
Она хмурится и сдерживается, чтобы снова не полезть к нему на шею.
Куда бы деться от этого пронзительного взгляда…
— А что мне ещё было думать?
— Что понравилась королю морей, — вновь улыбается он, и костяшками тёплых пальцев гладит её по щеке, но быстро отстраняется. — Так, что, о чём поговорим? Может быть, хочешь чтобы я о чём-нибудь тебе рассказал? Или спел? В роду моём были сирены. Правда я застал лишь одну из них. Мне было всего тридцать лет, совсем ещё юн… Только всходил на трон.
— Нда, — тянет Люба, — мужчины… Стой, а сколько тебе сейчас?
— Не очень много, — отвечает уклончиво. — Скоро уже пик молодости, скажем так. А дальше на убыль.
— О таком нужно заранее людей предупреждать, некоторым… не по нраву старики. Мне теперь с тобой тут намного спокойнее, — она усмехается.
— Я не старик. Мне, по-вашему, — задумывается он, — примерно тридцать. Или около того. Это если наши года представить вашими. Взять ваш максимальный возраст, например, сто. И наш, к примеру… пятьсот, — осторожно говорит он и спешит продолжить: — И переложить наш на ваш. Так вот по-вашему, мне где-то тридцать. Это ведь немного?
— То есть двести? — шепчет Люба.
— Почти, — так же шёпотом отвечает он ей. — Это… проблема?
Она отводит взгляд и проводит ладонью по его хвосту.
— Да мне то что?
— Так только это меня и взволновало, — улыбается он. — Думай, что мне человеческих тридцать. Это же немного? Сколько тебе?
— Какая разница? — она пытается соскользнуть в воду. — Я здесь при чём? Ты главное не съешь меня, древняя глубинная тварь!
Арктур смеётся и с головой опускается под воду.
— А ты мягкая, тёплая, сладкая… — тянет он шутливо, якобы пытаясь напугать, и хватает её за лодыжку.
Люба вскрикивает и отбивается.
И Арктур морщится, когда пятка её врезается ему в скулу.
Морщится и ухмыляется, и утягивает Любу на дно, как истинный русал.
И не отпускает, а вновь целует её, только на этот раз горячо и страстно. Так, чтобы Люба… смогла дышать под водой.
Она хватается за его шею, дёргается, но понимает, что из русалочьей хватки не вырваться.
Глаза широко распахнуты от страха, но…
Вот она закрывает их и доверяется ему расслабляясь.
И он слегка отстраняется, и медленно отпускает её, чтобы не пугать и дальше. И шепчет на ухо:
— Только не поднимайся… И прислушайся…
И их накрывает шумом моря, ветра и тихого пения каких-то морских обитателей.
Но Люба подрывается из воды и начинает судорожно хватать ртом воздух.
— Какая жуть!
У Арктура во взгляде мелькает растерянность.
— Напугал всё-таки? — звучит тихо и огорчённо. — Вот как… — опускает он глаза.
— Кто-то пел в бассейне… В моём бассейне, который стоит у кровати в номере… В бассейне с головой единорога!
— Н-не здесь пел, — даже запинается он. — А в море. Я хотел показать тебе, какой мир… для меня. Какой мой мир. Глупенькая, — роняет он уже с нежностью и улыбкой.
— Поняла, но всё равно… — Люба передёргивается. — Жуть.
— Красиво, — возражает Арктур. — Хочешь ещё?
— Нет, но хочу вот что…
Она, дрожа, подбирается к нему ближе и обнимает за шею.
Он, слегка помедлив, обнимает её в ответ и осторожно гладит по голове и спине.
— Надо будет выбрать место у моря, — начинает Арктур шёпотом, — откуда тебя не будет видно никому из людей. И чтобы волны были белы и бурлили средь камней, но дна под ними не было видно. Бросишь в них пару моих монет и скажешь: «пришла я от короля Арктура, за сокровищами», и опустишь руку в белую пену. И подождёшь. И когда чьи-то пальцы сомкнутся на запястье, руку главное не отдёргивай, иначе может случиться беда. Ты жди. И когда в ладони твоей появится нечто, тогда забирай это. Тебе принесут или камни драгоценные, или золото, или украшения дорогие. И будет это ценнее, чем золото, которым подтвердишь, что от моего имени просишь. Запомнила?
Она хмурится от сосредоточения.
— Да, вроде. Только… — усмехается. — Нам нужно тысяч сто пятьдесят, я думаю, вряд ли получится столько быстро выручить за драгоценности, а Анита там уже круги наворачивает. Она подумала, что ты преступник и скрываешься здесь.
Люба… чмокает его в щёку.
И Арктур, улыбаясь, прикрывает от удовольствия глаза.
— Разве никуда нельзя сдать золотые украшения или бриллианты? Ты получишь сполна, поверь мне. Ещё и себе оставить сможешь. Главное сделать бы всё, — обеспокоенно смотрит он в окно, — на рассвете…
Люба кивает.
— Мне нужно попробовать выспаться к тому времени, иначе рухну в воду.
— Да, правильно… — становится он собранным и серьёзным, и поднимает её на руки, чтобы помочь вылезти из воды. — Ложись спать. Могу спеть для тебя, убаюкать…
— Нет, ну нужно! — смеётся она. — Не здесь!
— Хорошо. А знаешь, я, пожалуй, тоже посплю… Рассвет скоро, поздно уже для меня.
— В смысле? — валится она на кровать. — Когда я пришла, было десять вечера или около того.
— Я ведь, — улыбка становится смущённой и при этом нахальной, — забрал тебя на недолго в свой мир… Не хотелось, чтобы ты так быстро ушла, и я… Просто с тобой так было хорошо…
— Чего?
Она снова испытывает желание швырнуть в него подушкой! Отелевской подушкой!
— И это всегда в вашем мире так? Заглянул на минутку, а прошли сутки?
— Нет, — честно признаётся он, — не всегда. Мне просто очень хотелось растянуть время с тобой… Прости, Любовь.
— Ты же не делал ничего… Странного?