– У меня, в вашем хозяйстве все учтено. Но я все равно все снова проверю, как вы велите. И отдам вам потребную ведомость. А вы уж, тогда, сделайте милость, все и купите. Лады? – заискивающе поглядел он на хозяина.
– Ну, добро, коли ты все давно учел. Но все же пересчитай и принеси мне еще бумажку для моей бухгалтерии, – согласился Ухтомцев и поставил на память зарубку, что Бармасов перед отъездом должен подать ему ведомость необходимых закупок для хозяйства. Но ему обязательно надо все проверить за ним.
– А, что Михаил Яковлевич, прижился твой сын на заимке? – спросил Ухтомцев про младшего сына Бармасова, поступившего прошлой зимой на работу на скотный двор.
– Прижился, а как же! Он у меня парень работящий. Исправно работает, горькую не пьет. Опять же, находится под отцовским приглядом. Ежели, что надо, так я ему и сам подсоблю и прослежу, чтобы все было точно исполнено. Так что, не извольте беспокоиться! Да, и места на дальней, сами знаете какие? Травные и кормильные для любой скотины – хорошие. Поди, плохо? Знай – лежи себе на солнышке и стереги скотину! – одобрил сыновнее место работы Бармасов.
– Пускай работает. Хозяйский харч и спать – есть где. Да, еще и деньги получит, за то, что смотрит на облака…, – в шутку сказал Ухтомцев и улыбнулся, искоса поглядев на своего управляющего. – Заплачу за работу, как договорились. За трудодни и за новых телят, к Покрову! Сам посчитаешь ему количество трудодней и скажешь. Но, смотри, не соври. Не люблю этого. Ведь, могу и проверить. А ежели, телочки хорошие, то и денег побольше получит. По рукам, Михаил Яковлевич?
– Премного благодарствую! Я всегда согласен на хорошее предложение, – обрадовано отозвался тот. «Чего зря хозяину прекословить? Любой хозяйской подачке радоваться надо, а не нос от нее воротить. Еще спасибо, что хозяин расщедрился, да сынка-балбеса, на работу пристроил. А то, ведь, мог, кого и из пришлых нанять. Много их тут по осени околачивалось, в поисках работы,» – между тем рассуждал про себя Михаил Яковлевич.
Работа на скотной заимке и впрямь, была несложная. Нужно было только аккуратно и прибыльно пасти коров и овец, следить, чтобы они не болели, хорошо доились и нагуливали свои круглые бока.
В пяти верстах от хозяйского дома, в месте, отдаленном от человеческого жилья у фабриканта была своя скотная заимка. Где скотники держали табун лошадей в 20 голов. Было там также 15 голов породистых коров и примерно столько же и овец. Все они тоже попадали теперь под присмотр сына Бармасова Якима. А вот свиньи, козы, четыре дойные коровы и куры – так те держались на главном хозяйском поддворье, в теплом хлеву.
Скотины в хозяйстве водилось вполне достаточно, чтобы кормить не только собственную семью и родню круглый год, но и продавать излишки молока и мяса на ярмарках в Москве и во Владимире. И это тоже было заботой Бармасова и двух приказчиков из местных, нанятых для подмоги. Те проживали в соседней деревне и приезжали в хозяйский дом, с оказией или по делам, следуя с обозами с ткацкой фабрики на Москву и обратно. У приказчиков водились собственные избы с крестьянским крепким хозяйством и большими семьями. Это были обремененные земельными наделами крестьяне, которые на время отсутствия управляющего и по его приказу обязаны были преимущественно поздней осенью и зимой заезжать в хозяйский дом и приглядывать за оставленным без присмотра подворьем.
Впереди всадников на середине поля тащились три мужика. Каждый шел по своей полосе за тяжелым двухколесным деревянным плугом-сеялкой, впряженными в пару быков, третий шел без плуга, рядом по ровно вспаханной борозде. Держал перед собой сито и, уверенным размашистым движением, разбрасывал вокруг себя зерно. Мешки с зерном, приготовленным для посева, лежали возле распряженной телеги, с края поля. Рядом с телегами наваленными как попало лежали деревянные бороны.
Ухтомцев попридержал лошадь. Глянул на деревянные бороны, потом бросил пытливый взгляд на Бармасова.
– А что же сеялок две? – спросил он, – остальные что ж?
– Да, людей – то все равно не хватает, Иван Кузьмич!
– Ясно, – Ухтомцев привстал на стременах, поглядел вперед на мужиков. Понаблюдал за тем, как те работают, отвернулся в сторону и раздраженно сплюнул:
– Да, идут, будто мухи ползают! Не по душе, видать, работа? Сколько ты им обещал?
Бармасов почувствовал, что разговор принимает неприятный оборот.
– Все, как вы велели! По три рубля за десятину, – отрапортовал Бармасов.
– Вот и то. Сразу видно, наемные люди! Не свои. Идут, как через силу ползут! Успеем ли бороновать с такими работничками? Уж и сроки поджимают? Что будем делать? – огорченно спросил Ухтомцев управляющего, – а? Михаил Яковлевич? – чеканисто, с нажимом повторил он вопрос.
Тот тоже придерживал лошадь, но старался держаться позади хозяина. Так они и стояли, гарцуя на месте, и издали, наблюдая за работающими крестьянами.
– А ничего не будем, Иван Кузьмич. Успеют в срок. И посеем мы вовремя, даст Бог. Так что не сомневайтесь! То ж моя печаль и забота. А вы, барин, не сомневайтесь. Пока эти посеют, другие в Березниках управятся. Так я тех сюда и перегоню. Так потихоньку все и сделаем. Не извольте беспокоиться, Иван Кузьмич! И время у нас еще есть, успеем.
– Ну, смотри. Тебе, конечно видней! Как людей в работе расставлять и подгонять! – однако фабрикант поглядел на Бармасова таким взглядом, будто сомневался в его организаторских способностях.
– Ты, еще вот что мне расскажи. Вчера ты мне про бороны толковал? Вроде, прутья поломаны и не привязанные? Не эти? – фабрикант недовольно ткнул пальцем на деревянные бороны, сиротливо лежащие возле телеги. – Да, Михаил Яковлевич! Надо было тебе еще в прошлый год сеялок в запас закупить или заказать кузнецу. Я ведь тебе велел, и с обозом московским мог бы выслать.
При этих словах Бармасов виновато опустил голову вниз.
– Ну, что молчишь, Михаил Яковлевич? Сказать, поди нечего? – голос Ухтомцева наполнился иронией, он раздраженно нахмурился, еще раз кивнул на лежащие бороны. Бармасов виновато молчал. Ответить и впрямь было нечего.
Нахмурившись, фабрикант смотрел то на Бармасова, то на пахарей. Но Михаил Яковлевич по-прежнему избегал на него смотреть и отводил глаза в сторону, сознавая правоту барина.
– А что в сарае лежит? – голос хозяина зазвенел от гнева. – Говорили недавно. И что?
В ответ Бармасов только вздохнул. И опять промолчал, понурившись еще более.
– Эх…, – укоризненно выдохнул Иван Кузьмич, – ты ведь и сам, поди, все знаешь? Ведь не дурак же ты, Михаил Яковлевич? Только, что-то в иной раз я тебя вроде и не пойму никак! То ли ты шутишь ты, то ли притворяешься. Знаешь ведь, что чинить инструмент надо загодя, до пасхи! А срок пришел – так ты и в ус не дуешь! – фабрикант рассерженно выдохнул, понимая, что сотрясает воздух пустыми словами.
Он знал, что Бармасов, хоть, и слушает его внимательно и во всем, вроде как соглашается, но подчиняясь какому-то своему внутреннему крестьянскому смыслу, многие хозяйские указания переиначивает. Выполняет не так, как хотелось Ухтомцеву. Что-то добавляет в поручения, а что – то не делает вовсе, руководствуясь собственными мужицкими представлениями о ведении хозяйства. Сейчас же, особенно были причины ругать «нерасторопного» управляющего.
Неделю назад Ухтомцев в первый раз заглянул в плотницкую в полной уверенности, что в его хозяйстве все к севу уже готово, и идет как должно. Однако, неожиданно для себя, обнаружил погнутый и сломанный инструмент, сваленный в кучу и требующий срочного ремонта, а кое-где и замены! Фабрикант тут же вызвал к себе Бармасова и велел, чтобы тот принял меры.
Вчера под вечер Иван Кузьмич опять заглянул в плотницкую и увидел перед собой все ту же неприглядную картину: не разобранный инструмент все также сиротливо лежал в углу сарая, являя своим видом хозяину немой укор. А это был уже совсем перебор со стороны Бармасова – не исполнять поручения хозяина.
– Я тебе в феврале с приказчиком письмо передал? И просил сообщить, что еще надобно привезти в хозяйство к посевной? И про сеялки написал, чтобы ты позаботился. А ты мне тогда и не ответил. Привозил тебе Савельич мое письмо или нет? – прозвенел металлической нотой хозяйский голос.
– А-то, как же не привозил, Иван Кузьмич! Привозил-с. Но вы, уж, меня извиняйте, сделайте милость! Каюсь, припозднились мы нынче с инструментом-то! – стал оправдываться Бармасов, – ох, беда! То одно дело полезет, то другое вылезет. Еще плотник энтот! Дери его, почем, зря за ногу! По селу ходит, заказы под себя делает. Сами знаете, как у нас на селе бывает. То один хозяин позовет, то другой.
– Ну, знаю. Мне что с того? Для меня и постараться можно! Сам-то ты у кого служишь? У меня! Ты хоть и волостной староста, а только наперед о моей, хозяйской выгоде должен заботиться.
Заметив, что Бармасов открыл, было, рот, чтобы объясниться, строго осек:
– Даже рта передо мной не моги разевать, чтобы оправдаться! Слушать не стану! Говори по делу! – велел грозно. Брови хозяина нахмурились, взгляд стал тяжелым. Он посмотрел на упрямого управляющего в упор.
– А плотник сегодня уже их чинит! – радостно воскликнул Бармасов в ответ, стараясь не встречаться взглядом с тяжелым хозяйским взором, – сам проверял! Вот, ей, богу! Не вру! Ремонтирует, дери его за ногу! – при этих словах он богобоязненно перекрестился и поднял глаза кверху, – я к нему еще с утречка как забежал, так все и проверил! И пригрозил шельмецу строго-настрого, что ежели, к завтрашнему дню не справит инструменту, то – все! Под расчет пойдет! На вылет! Так что не извольте сомневаться, Иван Кузьмич! Все будет в полном порядке! – для подтверждения своих слов, Бармасов, что было силы, стукнул себя кулаком в грудь. Преданными глазами посмотрел на хозяина:
– И насчет сеялок…Вы это уж, того! Не извольте серчать! Крест святой – не моя то вина! Это ведь такая в деле оказия получилась! Мы с этими сеялками могли за расходную смету выйти! А разве хозяйка наша, Ольга Андреевна не изволила вам доложиться, позвольте полюбопытствовать? – будто невзначай поинтересовался Бармасов и блеснул на фабриканта невинным голубым глазом.