– За вас, Ольга Андреевна. Благодарю вас за то, что позволили оправдаться, – серьезно и просто сказал он и поднёс свой бокал к губам.
Она тоже пригубила вино, испытывая мучительное смятение и непонятный страх.
– Ага, …. вот вы где, любезный Яков Михайлович…, – раздался у них за спиной елейный и вкрадчивый голос незаметно подкравшейся к ним хозяйки дома Софьи Ильиничны, – а мой-то Михаил Евграфович вас обыскался, и во дворе, и в комнатке вашей…. Найти не может…. А вы оказывается, с нашей милой гостьей любезничаете…, – протянула хозяйка дома со слащавой улыбкой, за которое явственно ощущалось скрытое недовольство. Ольга встала из-за стола и сказала:
– Спасибо за вечер, любезная Софья Ильинична. Все было чудесно, и угощенья, и музыка. Но мне пора уже уезжать.
– Да, да…Ваш муж стоит на крыльце вместе с Михаилом Евграфовичем, провожают гостей.
Гиммер поднялся, сдержанно произнес:
– Не стоит обо мне беспокоиться, Софья Ильинична. Ведь, мне уезжать не надо. Пойду, поработаю над чертежами. Ах, да. Сегодняшний вечер удался на славу. Ваш именинник был на высоте. А вы сегодня – само очарование.
Круглое лицо Софьи Ильиничны расплылось в довольной улыбке. Но разговор не клеился. Обменявшись с Ольгой Андреевной ещё парой ничего не значащих фраз, она с напыщенным видом кивнула им и удалилась.
Гиммер проследил за ней веселым взглядом и обернулся к Ольге Андреевне:
– До свидания. Надеюсь ещё увидеться с вами. Смею ли я надеяться?
– Почему бы и нет, – отвечала та.
– Позвольте на прощанье поцеловать вашу руку, – и прижался губами к её руке.
После этого они до самого рождества не встречались. Но уже после праздников, в один из солнечных морозных дней, когда она гуляла в парке с дочерями, – она снова неожиданно увидела его, идущего к ней навстречу по запорошенной снегом аллее. И пройдя мимо неё, на расстоянии вытянутой руки, и он обрадовано и по-дружески с ней поздоровался. Она же, поймав его внимательный и теплый взгляд, и тоже поздоровавшись, снова почувствовала, как забилось её сердце.
После этого, она стала всё чаще его замечать в тех же местах, где любила гулять: на катке, или на горке, и куда приходила кататься с детьми на санках или коньках.
Здороваясь с ней, или кивая из отдаления, он пытливо глядел на неё и всё доверчивей улыбался. И видя такую его искреннюю и сердечную улыбку, она также тепло улыбалась ему в ответ.
Они долго не виделись, и однажды вдруг поймала себя на мысли, что вспоминает о нём чаще, чем следовало бы и даже ищет его порой глазами в толпе среди прохожих. Она стала думать, что с ней происходит, и вывод, к которому пришла, – ей совсем не понравилось. Однако изменить что-либо, она уже не могла, даже если бы захотела. А она и не хотела.
На Рождество они снова увиделись. Он подошел и заговорил с Иваном Кузьмичем о делах на заводе, сделав и ей комплименты. Ольга Андреевна заметила, как неприязненно блеснули глаза Ивана. Но дома муж ничего ей не сказал.
А потом в конце зимы между ней и мужем, вспыхнула та ужасная ссора из-за его любовных похождений. К их дому неожиданно пожаловала его любовница Сытова Варвара. И хотя Ольга приревновала мужа, к своему стыду она вдруг обнаружила, что испытывает в душе какое-то странное и мстительное торжество, зная, что и у неё теперь появился тайный поклонник, о котором он не знает. И всё же она относилась к происходящему с ней легкомысленно. Пока в одну из ночей не проснулась из-за того, что ей приснился Гиммер и она сама, и она чуть не сгорела со стыда из-за картины, которая ей приснилось. И в тот же миг с ее глаз будто пелена упала. Лежа в темноте, она с ужасом перебирала в памяти обрывки своего сна. Отчего-то ей пришло в голову сравнить себя с крохотной песчинкой, которая по неизведанным ей причинам вдруг оказалась в бурной реке и теперь несётся к краю пропасти бешеным потоком.
После той ночи она дала себе слово не думать о нём, но все равно продолжала думать. Иногда среди ночи, когда муж, утолив свой естественный голод, мирно засыпал у неё на плече, могуче храпя на весь дом, она осторожно отодвигалась, отворачивалась к стене и с грустной негой погружалась в мысли о Якове Михайловиче. Их встречи казались теперь ей вспышками молний среди грозы.
Якову Михайловичу же сразу стало понятно, что между ним и так понравившейся ему с первого же взгляда прекрасной и нежной женщиной промелькнула та самая божественная искра, которая никак не попадает под определение банальной симпатии между мужчиной и женщиной. Но его любимая женщина была чужой женой и имела двоих детей. А муж её являлся его директором завода, на котором он служил.
И Яков Михайлович, и Ольга Андреевна уже давно перешагнули тот невидимый порог житейской зрелости и мудрости, когда сразу же ясно и четко осознаёшь смысл любого жизненного явления, с которым приходится сталкиваться. Оба понимали, что так неуклонно и неотвратимо надвигается на них. И оба догадывались, какую цену возможно придется им заплатить за свое безрассудство.
Поэтому сопротивляясь затягивающему его, будто в бездну, водовороту чувств, Яков Михайлович перестал ходить туда, где мог её повстречать. Сделать это оказалось легко, так как работы в тот момент на него навалилось много: одновременно с наладкой станков в уже работающих цехах, получением, исполнением и отгрузкой заказов для начинающих сельских работ, когда московским семьям, готовящимся к летним посевным работам, вдруг понадобилось заказывать садовый и огородный инвентарь в неисчислимом количестве, и их кузнечный цех работал в три смены, к тому же приходилось ещё и доделывать ремонт на последних этажах заводского корпуса.
Миновала зима, и за ней стремительно наступила весна. И Ольгу Андреевну закружили совсем другие заботы: она собиралась выехать со своим семейством на дачу, и ей необходимо было перед отъездом привести свой дом и хозяйство в порядок. Оказавшись на даче, она окончательно успокоилась, наивно полагая, что окончательно забыла и вычеркнула из сердца так сильно заинтересовавшего ее человека. Она надеялась, что навсегда одела свое сердце в крепко сшитую ею броню безразличия.
И вот она здесь, на даче за сотню верст от Москвы. И до этой самой минуты наивно полагала, что забыла об инженере, уверив себя, что случившееся – ничего незначащее наваждение. Но как же, она ошибалась!
Не замечая изменившегося лица жены, Иван радостно делился с ней планами на осень:
– Устрою званый обед в купеческом клубе, приглашу чиновников, именитых людей. Пусть все пройдет по высшему разряду. Это мой завод! Понимаешь, Ольга? Мой металлургический завод! Гиммер скоро обустроит второй этаж. Позавчера он мне телеграфировал и доложил, что налаживает в готовых цехах станки. Эх, хорошо бы потом наладить еще и прокатный стан! Чтобы свой металл делать, не хуже чем на Донбассе! – Глаза Ивана блестели от переполнявших его эмоций и радужных перспектив. Ему казалось – руку протяни и возьми в неё новые громадные прибыли!
– Эх! да, что ты понимаешь? Я промышленник, и это мое дело, моя душа! И вот что я решил! Поселок для рабочих в Москве возведу такой же, как здесь. Баню построю, пекарню, лавки всякие, и казармы с амбарами. Люди должны держаться за завод!
Иван Кузьмич замолчал, всматриваясь внутренним орлиным взором в стремительную панораму прекрасной будущей промышленной жизни, разворачивающуюся сейчас у него в душе. Потом будто очнувшись, обвёл взглядом лицо жены:
– Ты не понимаешь в коммерции и промышленности! Но тебе и ненужно, для этого есть я! – Гордо заключил Ухтомцев и снисходительно поглядел на жену.
– К сентябрю, инженер обещался достроить корпус возле заставы. Как сделает, я переведу туда все механические мастерские, – продолжал, с гордостью делиться планами на будущее фабрикант. – А пока, такая незадача: есть мастерские, которые разбросаны по всей Москве. Мне их надо все поскорей в кучку собрать, – посетовал он огорченно.
– Ничего, милый, – подбодрила его Ольга Андреевна. – Это ведь, только пока, а скоро все они в одной кучке будут. Вот тебе радость, какая будет! Все будет на твоем новом заводе. Ты за всем успеваешь следить. Не всякий и сможет!
– Это да, – согласился Иван Кузьмич, – а ежели, не следить – развалится.
В дверь комнаты постучали. Иван обернулся и велел войти. Вошла горничная Дуняша, пригласила в столовую.
– Ступай. Сейчас придём – махнул на неё рукой хозяин. Дуняша кивнула и с глуповатым выражением попятилась спиной к двери. При этом её взгляд заинтересованно следил за хозяевами, стремясь угадать значение происходящего разговора, чтобы потом дать волю разговорам в дворницкой. Супруги дождались пока за горничной закроется дверь, и Ольга снова повернулась к мужу:
– Если дешевле, то, что же тут думать? Ты давно все решил. Коли решил – то и делай.
Также как и муж, она знала, что ее мнение на этот счет не сыграет в принятии им решения никакой роли, и сейчас меньше всего ей хотелось подыгрывать ему: «Пущай, сам решает!»
Она положила свою маленькую теплую ладонь на колено мужа и молвила:
– Я рада, что у вас такие грандиозные планы. Только сомневаюсь, что Петр Сергеевич согласится? – с сомнением в голосе проговорила она, – вроде, как слыхала от дворовых, что он, до Покрова, хочет жену с ребенком привезти к себе.
Егоров был не женат. И квартировал в казарме, возведенной в рабочем поселке специально для семей инженеров и мастеров.
– Егоров не венчан, следовательно, не женат! – возразил фабрикант.
– Однако, признаю, что деваться ему с фабрики некуда! – хмыкнул он. – Я – хозяин на фабрике и жизни его! Как скажу – таки сделает. А коли ослушается, вон пошёл! За ворота! Свято место пусто не бывает! Был бы хомут, а лошадь всегда найдется! Выпишу инженера иностранца на фабрику. Мне так-то и дешевле, – решительно заявил Иван.
– Так он же с тобой давно работает? Еще как фабрика строиться начала? – удивленно посмотрела Ольга Андреевна на мужа, – неужели, верного человека выгонишь?