Тамара шла по коридору ему навстречу, и ему вспомнилось, что давно ее не видел. Отметил, что подруга сильно похудела и вообще как-то изменилась, и подошел к ней, испытывая стыд и жалость. И тут не понятно откуда появилась Инна. Засмеялась и взяла его за руку. Ему не понравилось, что девушка взяла его за руку в институтском коридоре, где были посторонние люди, но Костя стерпел. Инна что-то сказала, он что-то ответил. И не сразу заметил, что та щурится от удовольствия, как кошка. А когда обернулся, Тамара быстро удалялась от них, почти бежала. Константин выдернул руку, постоял, как дурак, не зная, что делать, опять обернулся к Инне – и тут же забыл о Тамаре. Тогда в присутствии Инны он забывал обо всем на свете.
Чайник щелкнул, сообщая, что вода вскипела. Тишинский залил кипятком пакетик чая, бросил в чашку два кусочка сахара и задумчиво помешал темнеющий на глазах напиток.
А ведь Мила была какой-то необычной в последние дни… Что-то с ней происходит…
Ехать к родителям не хотелось настолько, что даже радость от долгожданного предложения оказалась какой-то неполной. Не оглушающей. И работать совсем не хотелось, что со Светой случалось крайне редко. Пожалуй, даже никогда.
Она лениво просмотрела почту, так же лениво злясь на бесконечный спам, и только на одном письме, предлагающем за копейки восхитительные игрушки из Европы, задержала взгляд. С экрана на нее смотрел грустный пушистый заяц с умными глазками-бусинками. Почти такого же зайца ей подарил отчим, когда маленькая Света впервые его увидела.
– Доченька, – улыбнулась мама, раздеваясь в тесной прихожей бабушки Клавы, – познакомься, это твой папа.
Незнакомый дядька смотрел на Свету приветливо, но она все равно немного испугалась, не зная, что ему сказать. Ей не хотелось никакого папы. А мужчина потрепал ее по голове и вручил зайца, большого и пушистого. (Светлана потом долго спала с этим зайцем, пока игрушка совсем не вытерлась. Тогда мама ее выбросила.) А вскоре мама забрала дочь к себе.
Дядя-папа, натыкаясь на девочку в комнатах или в коридоре, гладил ее по голове, и на лице его каждый раз появлялось выражение удивления, словно мужчина вспоминал, кто она такая и откуда взялась в их небольшой квартире.
После рождения Глеба отец еще какое-то время трепал Светочкины волосы, а затем перестал. Потому что для него перестали существовать все, кроме Глеба. И кроме жены – ведь та была матерью его сына и была ему, сыну, нужна.
Больше отец не дарил Свете ничего и никогда. В день рождения родители приходили к ней в комнату, мама вручала подарок – наспех купленную книгу или что-нибудь из одежды, целовала дочку в лоб и говорила, что они с папой ее поздравляют. Отец улыбался, желал ей успехов и тут же напоминал матери, что Глеба пора будить, или кормить… или собирать в школу. Света была для него человеком второго сорта, и он даже не пытался это скрыть.
Настоящий праздник – с тортом, свечами, пирогами и плюшками – ей устраивала тетка в ближайшую после дня рождения субботу. И вообще по субботам, после занятий, Света всегда уезжала к Нине и бабушке Клаве, а к родителям возвращалась в воскресенье вечером. Потом целую неделю тосковала до следующей субботы.
Все необходимое: учебники, тетради, одежду – Свете покупала Нина. Тетя приезжала поздно вечером, когда Глеб был уже в постели, закрывалась со Светой в ее комнате, обнимала и рассказывала о себе (Нина работала в конструкторском бюро), расспрашивала про учебу племянницы, проверяла ее дневник.
Иногда Глеб не спал и поднимал рев. Родители успокаивали орущего сына, и поговорить толком не удавалось. Особенно мальчик надрывался, когда тетка привезла Свете коньки. Глебу было тогда восемь лет, коньки у него имелись, правда, не такие красивые, как подаренные Ниной, а самые обычные. Кстати, кататься Глеб не любил, на каток ходил неохотно, на льду часто падал и сразу же начинал плакать, злиться, поэтому Света никак не могла понять, отчего брат так отчаянно рыдает.
Отец вызвал Нину в коридор и строго сказал:
– Вы не понимаете, что нельзя купить что-то одному ребенку, ничего не купив другому? Я могу дать вам денег для подобного случая.
– Совершенно с вами согласна, – усмехнулась Нина, – нельзя купить что-то одному ребенку, ничего не купив другому. Когда вы Свете что-нибудь покупали?
– Но… – поперхнулся отец. Помолчал секунду и нашел наконец доводы, казавшиеся ему справедливыми: – Она ведь старше! Должна понимать, что заботиться нужно в первую очередь о маленьких!
– В семье заботиться нужно обо всех, – устало возразила Нина, – и безо всякой очереди. Это бесполезный разговор, давайте его прекратим.
Через неделю Света нашла свои коньки безнадежно испорченными – покрытые толстым слоем уже заскорузлой синей масляной краски. В подъезде тогда шел ремонт, и рабочие оставляли прямо на лестнице ведра с краской. Измазаны ею коньки были добросовестно, от самой подошвы до верха голенища. Света зачем-то долго прижимала к себе ни разу не надеванные коньки, а потом выбросила их в мусоропровод, не рассказав о том, что произошло, никому, ни родителям, ни Нине. Ей было стыдно за брата Глеба. С тех пор она ни разу не каталась на коньках…
Светлана тряхнула головой, отгоняя неприятные воспоминания, и уныло оглядела свой скромный кабинет. Ехать к родителям ей очень не хотелось. И не хотелось ехать за машиной. Но, к сожалению, надо.
Света еще раз повела глазами вокруг и только тогда заметила, что из шкафа исчезла бутылка мартини, которую она принесла взамен отвезенной в прошлую среду на дачу.
Зачем держать в кабинете спиртное, Светлана сама не понимала. На метро она ездила редко, Виктор тоже, а ни с кем больше выпивать на работе никогда бы не стала. Тем не менее красивую бутылку обязательно здесь хранила. На всякий случай.
Подниматься из кресла было лень, и в надежде, что секретарша услышит, Света крикнула:
– Кать, не знаешь, куда мой мартини делся?
– Что? – приоткрыла дверь девушка.
– Мой мартини куда-то делся, в шкафу бутылка стояла.
– Не знаю, – растерялась Катя. – Я не брала.
– Да я и не думала, что ты взяла. Ладно, черт с ним. Я ухожу и уже не вернусь. Если понадоблюсь, звони на мобильный.
Кстати, телефон остался вчера лежать на сиденье машины, когда Света впопыхах выскочила из салона.
Машина, слава богу, была цела. Не побита, не угнана. И мобильный цел, так и лежал на кожаном сиденье. А сигнализацию она, оказывается, не включила. Нет, все-таки слежка не для нее. Пусть Лиза затевает, что хочет, а с нее, Светланы, детектива хватит.
Посидев пару минут в салоне, она подумала и решила: раз уж сюда попала, надо зайти к Славе. Кое-что следует с ним обсудить. Если открывать новую линию производства, нужны новые помещения, оборудование, люди, наконец. Так что с Кузьменко-младшим необходимо поговорить.
Светлана, ощутив легкое сожаление, покинула приятно пахнущий кожей салон автомобиля.
– Ты что такой… задумчивый? – удивилась она, войдя в кабинет и встретив сосредоточенный взгляд Вячеслава.
– Слушай, Свет, – Слава выбрался из-за стола и прошелся из угла в угол, совсем как его отец, – очень тебя прошу, убери куда-нибудь Горовец.
– Что это? – Светлана уставилась на стоявшую на столе бутылку. – Откуда?
– Так Горовец и принесла.
– А у нее откуда?
– Не знаю. Какая тебе разница? Света, ты меня слышишь? Я совсем о другом говорю!
Светлана его слышала, конечно, но думала о своем. Аккуратно взяла в руки темную бутылку с красивой этикеткой. Похоже, это именно та, которую она пару дней назад поставила в шкаф в собственном кабинете, потому что предыдущую в прошлую среду взяла с собой на дачу. Или нет? Внимательно осмотрела бутылку со всех сторон и пришла к выводу: во всяком случае, точно такая же.
– Где Горовец сидит?
– Ты что, Свет? – Женщина смотрела на него с таким испугом, что Вячеслав опешил.
– Где сидит Горовец?
– В третьей комнате. У окна. Справа. Да что случилось-то?
Если бы она знала, что случилось…
Светлана сунула злополучную бутылку в сумку.
Нужно срочно успокоиться. Успокоиться – и поговорить с Горовец.
Комната с номером три, аккуратно прибитым на светло-коричневой двери, была залита веселым весенним солнцем.
– Добрый день. – Замдиректора фирмы улыбнулась удивленно повернувшимся к ней людям в белых халатах.
Собственно, с чего она так перепугалась? Совсем не обязательно, что это ее бутылка. Конечно, не ее! Просто похожая. Мартини и мартини, этикетки всегда почти одинаковые. Пора прекратить искать заговоры на пустом месте, а то и до психушки недалеко.
– Настя, здравствуйте.
Светлана подошла к испуганно вскочившей девушке. От солнечного света, от присутствия людей возвращалась привычная уверенность.
– Мы организуем новую линию. Вы, наверное, знаете?
– Нет, – покачала головой Горовец.
– Организуем, – повторила Света. – И в связи с этим у нас будут некоторые кадровые перестановки. Вы, например, теперь будете работать в Бибиреве. С повышением оклада. И точно по вашей специальности. Вам ведь и ездить туда удобнее, правда?
– Но я не хочу! – неожиданно возмутилась Анастасия. И тут же невольно съежилась – все-таки перед ней стояла замдиректора.
– Вопрос уже решен, – мягко объяснила Светлана. – А пока я предлагаю вам дополнительный оплачиваемый отпуск. С сегодняшнего дня до… до десятого мая. В отпуск-то вы хотите?
Девушка закусила губу. В отпуск она хотела, а вот работать в Бибиреве не хотела. Категорически. Однако понимала: сама замдиректора до ее перевода не додумалась бы. Много ей дела до какой-то Насти Горовец! Значит, это Славка подсуетился. Подлец!
– В отпуск хочу, – усмехнулась Анастасия, отчего-то развеселившись. – Могу я прямо сейчас уйти?
А про себя девушка подумала: отпуск – это хорошо. В отпуске она все обдумает как следует. А может быть, и компромат на Славкину жену найдет, застукает Лизу с любовником.