— С пирата?
— Нет. С Джи Пи Моргана. Он банкир, а я женат на банкирше.
— Бывшей…
— Она под платьем вся обклеена бумажками в тысячу долларов в несколько слоев. Каждую ночь я снимаю столько, сколько мне нужно.
Натали обожала Уоллеса именно за то, что он мог разговаривать с каждым на его языке — с мерзавцем, грубияном, утонченным эстетом. И каждого обезоруживать шуткой, доступной чувству юмора собеседника.
Юный Вайнтрауб произнес «ха-ха-ха» и скрылся, не придумав ничего достойного в ответ.
— Агрессор получил отпор, — улыбнулся Уоллес. — Но он еще вернется. Ему нужен «Котильон»… Но нам не нужен Вайнтрауб.
— Ты в этом уверен? — спросила Натали. Ей было обидно, что ее первая самостоятельная сделка могла сорваться. Каким бы ни был Вайнтрауб мерзавцем и кровопийцей, ей так хотелось проявить себя и заслужить одобрение Уоллеса!
Она бросила взгляд на отпечатанный список приглашенных.
— Дорогой! Разреши тебе представить: Брюс и Джуди Хэтч из Айдахо.
Глаза миссис Хэтч искрились от выпитого шампанского.
— Вам не говорили, что ваша очаровательная жена, мистер Уоллес, вылитая Сибилла Шепхерд, только темноволосая?
— Мне постоянно твердят об этом, — отозвался Уоллес. — Но Натали, я считаю, гораздо красивее.
В голосе Уоллеса звучала такая убежденность, что Натали поверила: это не пустая светская болтовня, он действительно так думает.
— Я весь вечер любуюсь вами, — продолжала миссис Хэтч. — Вы по-настоящему романтическая пара.
Уоллес вдруг наклонился и шепнул на ухо гостье:
— Мы актеры, специально нанятые фирмой «Котильон». Мы играем роль… Реальные Натали и Уоллес наблюдают за нами по телевидению из своей спальни…
Когда достопочтенная пара удалилась, Натали осмелилась произнести вслух:
— Мне показалось, что они уже полвека пролежали в нафталине…
— Без радио и телевизора… — подхватил Уоллес. — Как шкурки норки на давно забытом складе… У мадам, конечно, в голове свободно гуляет сквознячок, но муж, хоть и отъявленный консерватор, каких осталось мало на свете, пользуется большим влиянием в наших сферах…
— Смотри, вот она опять! — прервала его Натали.
Роскошная блондинка внезапно возникла из толпы и тут же опять скрылась, как будто она специально пряталась от взглядов устроителей праздника. Девушка не могла быть отлынивающей от работы манекенщицей, затесавшейся в число гостей. Первое, что узнала Натали, попав в мир пушной торговли, было то, что элегантные меховые модели демонстрируют только темнокожие манекенщицы или китаянки. Блондинки выходят на подиум в роли деловых женщин или «домашних» жен.
— Я хочу выяснить, кто она.
Уоллес остановил Натали, задержав ее руку в своей:
— У нас есть охрана. Мы платим им за их работу… Наше с тобой дело улыбаться и развлекать гостей. Разделение обязанностей и полномочий… Ты не забыла про это, Натали?
Это было его любимое выражение: разделение полномочий. Он всегда настаивал на том, чтобы каждый отвечал за свой участок работы и не совал нос куда не следует.
В последнее время в связи с расширением сферы деятельности «Котильона» это стало особенно актуально. Банки-инвесторы, кредиторы и наемные менеджеры стали проявлять усиленный интерес к общему положению дел в фирме. Уоллес воевал с ними. По его мнению, всю картину целиком должен знать только хозяин.
— Она опять здесь крутится, — почему-то занервничала вдруг Натали. — Я скажу охране. Пусть ее перехватят и выяснят, кто она такая.
Уоллес вновь остановил ее порыв:
— Дорогая! Давай вместе поприветствуем Лео.
Низенький крепыш Лео Моргулис демонстрировал все три признака успеха на жизненном поприще — отличный загар, приобретенный на французском курорте, дорогую сигару во рту и бриллиантовый перстень старинной работы на мясистом пальце. Если дешевый импорт, которым занимался Вайнтрауб, представлял новые веяния в меховой торговле, то Лео изготовлял вещи стоимостью не меньше четверти миллиона долларов из шкурок русской рыси. Его имя означало высшее качество материала, превосходное, истинно художественное исполнение и безупречный вкус. И все это при внешности и манерах внезапно разбогатевшего мелкого скорняка из еврейского захолустья.
Он и Уоллес дружили уже на протяжении пятидесяти лет.
Игнорируя протянутую руку Натали, Лео выдохнул в ее сторону сигарный дым и вперился взглядом в Уоллеса.
— Что там произошло, черт возьми, в Ленинграде? — хрипло, словно пролаяв, как старый цепной пес, спросил он.
Натали знала, что ветераны пушной торговли в Нью-Йорке, ставя Уоллеса на первое место в своей среде, ее, как его партнера, не признавали всерьез. Они признавали за ней талант и умение торговать акциями, но не мехами. Их смущала ее принадлежность к истинно аристократической американской семье: белая, англо-саксонских кровей, протестантского вероисповедания — куда уж дальше? Для них это было слишком благородно и утонченно.
То, что Натали была вдвое моложе Уоллеса, не прибавляло ей достоинств в их глазах. Они считали, что она из породы юных охотниц за состоятельными пожилыми мужчинами. Уоллес, не мешкая, решил преподать старому другу урок вежливости:
— Лео, милый, если ты не умеешь или не хочешь как положено приветствовать хозяйку приема и мою супругу, то тогда, пожалуйста, будь добр, встань на цыпочки и попытайся поцеловать в щеку самого красивого меховщика из всех, кто находится на борту этой яхты.
Лео поморщился, когда Уоллес назвал Натали меховщиком. Он считал, что доступ к этому званию достигается не красивой фигурой и хорошо подвешенным языком, а упорным трудом и безупречной репутацией нескольких поколений, поднимающихся с самых низов от простого скорняка все выше и выше к миллионным операциям с партиями драгоценной пушнины. Ее опыт и знания он расценивал не выше знаний рядового журналиста, делающего репортажи о показах мод для женских журналов.
Натали в чем-то была согласна с Лео. Она прочла уйму специальной литературы, провела многие часы в мастерских, даже ездила на некоторые аукционы самостоятельно, когда Уоллес занимался какими-то другими проблемами, но все тайны этого бизнеса она не смогла постичь. Прежде всего она узнала, что снятые со зверька шкурки режут пополам, по хребту. Половинки шкурок растягиваются, чтобы они стали длиннее, тоньше и мягче. Весь процесс она старательно наблюдала собственными глазами, но Уоллес, Лео, отец Стива Вайнтрауба и подобные им люди из когорты меховщиков были не только сторонними наблюдателями. Они работали и руками. Их пальцы, их глаза приобрели благодаря этому сверхчувствительность. Натали изучала шкурки через лупу, выискивая брак, Лео же мог невооруженным глазом обнаружить изъян на меховой накидке у дамы, сидящей в противоположном от него конце Карнеги-холла.
Лео, чтобы стать выше ростом, действительно приподнялся на носках и вытянул шею. Он коснулся губами щеки Натали и пробормотал:
— Ты, сладкая моя, чертовски хорошо замаскировалась под меховщика. Но под твоей шкурой я вижу волка, то есть банкира.
Уоллесу не понравилась эта шутка. Лео зашел слишком далеко в своем стариковском фамильярном юморе и должен когда-нибудь расплатиться за это. Но внешне Уоллес ничем не проявил своего недовольства.
— Это был лучший аукцион за всю историю русских пушных аукционов. Я купил партию мехов белых, как крылья ангелов. За них любой, даже ты, будет готов перерезать мне горло.
— Ой, как страшно! — захохотал Лео.
— Но я боюсь не за себя!
— А за кого же?
— Я опасаюсь, что ты, увидев их, решишь от зависти покончить с собой. Или совсем удалишься от дел.
— Что? — Лицо Лео мгновенно налилось кровью. Он вытащил сигару изо рта и придвинулся к Уоллесу поближе. Его нос почти уперся Уоллесу в грудь. — Что это значит — уйти от дел? От каких дел? От этой партии пушнины? Ты хочешь оставить ее себе? Не забывай, что ты мой брокер. Ты покупал для меня. Мне нужны эти меха. Не шути с этим, Уоллес.
Уоллес действительно был ведущим закупщиком пушнины для всей международной сети меховой торговли класса люкс. Он сновал, как челнок, между Ленинградом, Копенгагеном, Сиэтлом и Онтарио, просматривая сотни тысяч шкурок различных зверьков за год, заключал сделки и заносил каждую из них в свой личный каталог. Отмеченные им отдельные экземпляры и целые партии шкурок гарантировали их безупречное качество. Он покупал шкурки лисиц и норок для «Котильона» и на комиссионных началах отбирал меха для многих других фирм.
Наибольшее удовольствие испытывал он, отбирая для своего каталога русские меха, добытые охотниками в тайге. Это было как первая любовь, как восторг перед природной красотой. В этой сфере он мог блеснуть своим мастерством, знаниями и опытом эксперта.
— Извини, Лео, но этот мех я уже отметил для Натали.
— Совершенно верно! — Натали нашла в себе смелость уколоть Моргулиса за только что испытанное от него унижение. — «Котильон» для нас на первом месте.
— Что?! — взорвался Лео. — Ваши покупатели никогда не отличат русский мех от искусственного дерьма. Даже если этот мех спрыгнет на них с дерева и укусит за задницу.
— Не будь так суров, Лео, — тихо возразила Натали. — Мы кое-чему научим покупателей. Мы проведем серию показов по специальным приглашениям с участием Дианы Дарби. Я надеюсь, что сначала ты нам изготовишь партию меховых накидок с капюшонами. Но только с условием, чтобы они стоили каждая не дешевле автомобиля «БМВ».
Лео сердито оскалил зубы.
— Слушайте, вы оба, особенно ты, девочка! Женщины, те, что носят русские меха, имеют богатых хахалей. Твои сопливые подружки слишком заняты своей деловой карьерой, чтобы найти себе щедрого любовника.
— Ошибаешься, Лео. Натали провела кое-какие расчеты для «Котильона» и опросила сотню наших покупательниц. Две из каждых пяти, то есть сорок процентов этих, как ты выразился, «соплюшек», имеют шанс повстречать нужного человека во время своих деловых встреч и поездок.
Лео знал, что империя «Котильон» возникла именно благодаря изучению спроса на меховые изделия среди вновь появившейся социальной прослойки молодых работающих и хорошо зарабатывающих женщин. Но он сделал вид, что его ничто не может разубедить.