Натали сдерживала себя. Изучение книг дошло до объемистого романа Роберта Ладлэма, который, как она узнала, был переведен и издан в России.
В этот момент служащий, занимавшийся просвечиванием, вернул ей сумку. Одарив Натали дежурной улыбочкой, он поинтересовался:
— Все это для вашего личного пользования?
— Конечно.
— Надеюсь, вы не будете испытывать никаких неудобств, госпожа Невски!
Ее осенило: он же не видел ни ее паспорта, ни таможенной декларации! Так откуда же он узнал, кто она такая?
Дрожь опять пробежала по ее телу, но она постаралась взять себя в руки. За барьером ее встречали незнакомые, но приветливо улыбающиеся люди. «Союзпушнина» — возвышалась надпись на табличке над толпой, и соответствующий значок был приколот к одежде каждого из встречающих. Громко выкрикивались по-английски слова приветствия. Ярко освещенный автобус «Интуриста» ждал прибывших гостей за стеклянными дверьми. Насколько демонстративно ледяным был прием официальных властей, настолько же преувеличенно горячими были объятия дельцов русской пушной монополии.
В Натали буквально врезался на полном ходу возбужденный коротышка без шапки и пальто, одетый, несмотря на мороз, в щегольской итальянский костюм из синтетики. Он сыпал английскими фразами с чудовищным акцентом:
— Я так счастлив приветствовать вас в нашем городе, миссис Невски! Я Федор Шелпин. Я взял на себя смелость заказать вам апартаменты в «Астории». Там, где любил останавливаться ваш муж… Уоллес.
— Он много говорил о вас, — решила сделать приятное незнакомцу Натали.
— Неужели? Да, мы были друзьями. Как все печально!
— Кажется, все участники аукциона будут жить в «Прибалтийской»?
— Мы не отдадим ее тебе, Фредди. Не надейся! — вмешался старый Моргулис.
— Ой, Лео! Куда ты пропал на столько лет? — Коротышка запрыгал от восторга, как мячик.
Мороз должен был превратить его итальянскую синтетику в несгибаемые рыцарские доспехи, надетые на голое тело. Он мучился, но держался молодцом.
— Ба, знакомые все лица, как говорил наш родной великий Чацкий. Я думал, что миссис Невски предпочтет «Асторию».
— Вы угадали мое желание, — твердо сказала Натали. — Я иду дорогой, проложенной моим мужем.
— Это мрачный отель, — проворчал Лео.
— А я приехала сюда не веселиться.
— У нас будет прием в «Прибалтийской», — напомнил Лео.
— Доставку миссис Невски туда, куда она пожелает, я беру на себя! — Шелпин изо всех сил старался выглядеть гостеприимным хозяином и галантным кавалером. Он посадил Натали в свою дешевенькую японскую машину, явно гордясь тем, что является ее владельцем.
— Держи ухо востро, — предупредил ее Лео. — Он прикидывается дурачком и мелкой сошкой. На самом деле он один из тузов «Союзпушнины».
Натали помнила, что Уоллес хорошо отзывался о Шелпине, и ей была приятна его обходительность после пугающей мрачности пограничников. По дороге Шелпин завязал светскую беседу:
— Уоллес был моим другом. Мы много времени проводили вместе. Он любил наш город, нашу страну. Вы здесь впервые?
«Если он был так дружен с Уоллесом, как утверждает, то наверняка знает все про меня с его слов», — насторожилась Натали.
— Я родилась в Москве. Так получилось. Мой отец был дипломатом.
Натали решила ошарашить собеседника и произнесла это по-русски.
— Вы прекрасно владеете нашим языком. — Шелпин изобразил удивление.
— У меня было мало практики.
— Мы готовы вам помочь. Вы уже для нас не чужестранка. Вы почти наша!
— Благодарю.
После обычных для всех городов мира кварталов новостроек наконец-то за стеклами «тойоты» замелькали известные по открыткам силуэты старой царской столицы. Архитектура восемнадцатого века безбожно подавлялась наглым рекламным неоном двадцатого — главное достижение нынешнего градоначальника-демократа. Озабоченные женщины спешили или, наоборот, медленно брели по тротуарам Невского проспекта с тяжелыми сумками. Другие женщины, ярко накрашенные, подпирали стены возле ресторанов, застыв в неподвижности. Мужчины, в основном молодежь, несмотря на холод, жадно глотали пиво и лихо кидали импортные банки и бутылки в урны, неизменно промахиваясь.
По пути они пересекли множество выгнутых дугой мостов через реки и каналы.
— Всего их в городе шестьсот тридцать семь, — с гордостью поведал Шелпин.
Яркая реклама аукциона «Союзпушнины» светилась напротив подъезда «Астории».
— Два шага, и вы на рабочем месте, — сказал Шелпин.
— Замечательно.
Он проводил Натали до конторки портье. Улыбающийся молодой человек вручил ей тяжелый бронзовый ключ от номера.
— Мистер Уоллес был нашим самым желанным гостем. Мы рады видеть у нас его дочь.
— Жену! — отрезала Натали.
Она быстро расписалась в книге регистрации прибывающих.
— Елки-палки! — воскликнул администратор и обрушился на Шелпина, не подозревая, что Натали поймет его тираду: — Что ж ты не сказал мне…
— Не переживайте. Я привыкла к таким недоразумениям, — сказала Натали по-русски.
Челюсть у администратора отвисла. Он широко открыл рот, как рыба, вытащенная из воды. Если бы он быстро пришел в себя, инцидент был бы исчерпан. Но на него, казалось, обрушился новый удар. Взгляд его устремился куда-то поверх плеча Натали. Она обернулась. Трое мужчин в темных пальто пересекали вестибюль. Четвертый остался сторожить у двери.
Администратор буквально таял на глазах. Незнакомцы еще не произнесли ни слова, они только что появились, а он уже превратился в крохотное насекомое, которое эти люди могут походя брезгливо раздавить, наступив на него ботинком.
— В чем дело? — спросила Натали у застывшего как статуя Шелпина.
Представитель «Союзпушнины», казалось, потерял способность говорить.
— Эй! Это кто? Гангстеры?
— Ревизоры, — прошептал ей на ухо Шелпин.
Каждый из этих мужчин нес в руке кожаный «дипломат». Они прошли в комнату за конторкой портье.
— Проверка валютных счетов гостиницы.
Шелпин с облегчением выдохнул воздух. Теперь он вдохновенно врал.
— Не похоже на ревизоров! — громко сказала Натали.
Шелпин дотянулся до ее уха и прошептал:
— КГБ. Они что-то ищут.
Натали готова была расхохотаться. Вся картина напоминала дешевую пропаганду. Но, когда она взглянула на человека, оставшегося у входа, ей стало не по себе. Он словно сверлил ее взглядом. Она была предметом его изучения, как микроб под микроскопом. Он явно знал о ней и явился сюда ради нее.
«Я американка. Я гражданка США. Мне нечего их бояться», — мысленно убеждала себя Натали.
— Кто этот человек? — спросила она у Шелпина.
— Не знаю.
— Он тоже ревизор?
— Не обращайте внимания на всякие пустяки, миссис Невски.
— Он меня знает?
— Откуда? Просто у них такая манера разглядывать иностранцев.
Шелпин поспешно повел ее к лифту.
— Эта кабина действует с 1913 года, — как заправский гид пояснил он ей. — Это не только чудо техники — это произведение искусства.
Натали согласно кивнула. Громоздкое сооружение из красного дерева и бронзы с хрустальными светильниками и зеркалами с ровным гудением подняло их на третий этаж.
Угрюмая женщина — коридорная поднялась со своего стула, и сразу же ее лицо осветилось дежурной улыбкой, с которой она обязана была встречать гостей, оплачивающих номера твердой валютой.
Шелпин объяснил ей, кто такая Натали. Улыбка женщины стала еще шире и радушнее. Она самолично проводила их до двери в номер, распахнула ее и торжественно возвестила:
— Это комнаты, где обычно проживал мистер Невски!
Оставшись наконец в одиночестве, Натали ощутила щемящую тоску. Огромные апартаменты с пугающе высокими потолками и никчемным массивным роялем, занимающим половину гостиной, были безмолвными свидетелями какой-то другой, незнакомой ей, жизни Уоллеса. О человеке, которого она любила, здесь ничего не напоминало. От окон веяло холодом. Она решила опустить шторы. На мгновение она задержалась у окна. Каменная громада Исаакиевского собора не радовала глаз, а скорее подавляла своим величием. Заснеженная площадь вызвала в памяти какие-то исторические события. Кажется, здесь было когда-то пролито много крови.
Обстановка — мебель с мягкой обивкой, покрывала на кровати — должна была навевать уют, но создавалось впечатление, что ее специально доставили сюда из Исторического музея. Душ был тоже доисторическим. Поэтому Натали наполнила горячей водой мраморную ванну и растворила в ней жидкое мыло. Ей было необходимо собраться с силами и привести себя в порядок для вечернего приема. И тут зазвонил телефон.
— Банки перерезали нам горло!
Голос Джоан из Нью-Йорка казался неестественно близким. Как будто она была рядом, за стенкой, за своим секретарским столом. Джоан была полна энергии. Эта энергия передавалась даже по трансатлантическому кабелю. Неудивительно, ведь ей всего лишь двадцать три, и любые потрясения для нее внове и лишь подстегивают ее деятельную натуру.
— Что они там натворили?
— Отказали в кредите.
Это был удар ниже пояса. Натали рассчитывала на кредит в пятьдесят пять миллионов долларов до весны, чтобы погасить задолженность, возникшую из-за срочного выкупа пая тетушки Маргарет.
— Они утверждают, что нам потребуется шестьдесят пять миллионов, чтобы покрывать наши ежегодные затраты и платежи по долгам. Они могут выделить только пятьдесят. Где отыскать остальные миллионы? — бодро осведомилась Джоан.
— Откуда появилась эта цифра — шестьдесят пять? Мне нужно только пять миллионов.
— Если пятнадцать миллионов не появятся у нас на счету через три недели, они блокируют все наши счета.
— Три недели? — Натали присела на кровать. Из нее как будто вынули душу. Арест счетов «Котильона» означал конец всякой продажи изделий… даже розничной. Им перекрывают кислород. Им будет нечем платить даже за воздух, которым они дышат.
— Они разослали обращение к нашим кредиторам. — Джоан вбивала последние гвозди в крышку гроба.