Он посмотрел на Чарльза уже дружелюбнее.
– Вы дарвинист?
– Страстный.
Гроган схватил его за руку и крепко пожал, как будто он был Робинзоном Крузо, а его гость Пятницей. То, что между ними происходило в эту минуту, вероятно, не сильно отличалось от того, что на подсознательном уровне произошло между двумя девушками, которые сейчас спали в полумиле от них. Они ощущали себя двумя щепотками дрожжей в безбрежном летаргическом тесте или двумя зернышками соли в огромной супнице с пресным бульоном.
Два наших интеллектуала-карбонария – разве они в детстве не любили поиграть в тайные общества? – разлили грог по новой, раскурили очередные манильские сигары и устроили настоящее пиршество в честь Дарвина. Казалось бы, обсуждая великие научные открытия, они должны были ощущать свою ничтожность, но нет, оба – и особенно Чарльз, наконец отправившийся домой в предрассветный час – купались в собственном интеллектуальном превосходстве над остальными смертными.
Ночной Лайм являл собой серую массу, погруженную в приснопамятный сон, тогда как Чарльз, натурально избранный (наречие употреблено в обоих смыслах), был истинным интеллектуалом, бодрствующим, как звезды на небосводе, свободным как бог, понимающий все и всех.
Кроме, разумеется, Сары.
20
Так с Богом во вражде Природа?
Что говорит она? – Греши!
Он – о бессмертии души.
Она – о продолженье рода.
– Наконец она прервала молчание и заговорила с доктором Беркли. Стоя перед ней на коленях, врач показал дрожащей рукой на ее юбку, залитую кровью.
– Другое платье? – робко предложил он.
– Нет, – прошептала она с вызовом. – Пусть видят, что они натворили.
Ее силуэт просматривался в конце тоннеля из плюща. Она не обернулась. Она видела, как он продирался между ясеневых стволов. День был солнечный, лазоревый, с теплым юго-западным бризом. Ему навстречу выпорхнули стаи весенних бабочек – лимонницы, белянки и брюквенницы, которых уже в наше время сочли несовместимыми с сельскохозяйственной выгодой и потому потравили почти до полного исчезновения. Они танцевали вокруг Чарльза, пока он шел мимо молочной фермы и через лес, и сейчас одна белянка, такое сияющее зеленовато-желтое пятнышко, порхала в ярко освещенной прогалине за спиной темнеющего силуэта Сары.
Чарльз остановился, прежде чем ступить в темно-зеленую тень от плюща, и озабоченно поозирался, дабы убедиться, что его никто не видел. Огромные ясени прикрывали безлюдную лесистую местность своими пока еще оголенными ветвями.
Она повернулась к нему, только когда он подошел совсем близко, и, не поднимая глаз, нащупала в кармане и протянула ему новый образец, этакое искупительное подношение. Чарльз его принял, но ее смущение оказалось заразительным.
– Позвольте мне заплатить за все образцы, как я бы это сделал в лавке мисс Арминг.
Тут она подняла голову, и их взгляды наконец встретились. Он понял, что она оскорблена. Опять это безотчетное чувство, что ты провалился, не подставил плечо, оказался несостоятельным. Но на сей раз это его отрезвило и еще больше укрепило в принятом решении. А происходила эта встреча спустя два дня после событий, описанных в предыдущих главах. Брошенное доктором Гроганом зерно, кому следует отдавать предпочтение, мертвым или живым, проросло, и теперь Чарльз видел не только гуманитарную, но и научную составляющую в этом приключении. Он честно признавал перед самим собой, что оно, помимо непристойности, было не лишено удовольствия; а сейчас он еще увидел явный признак долга. Он, безусловно, причислял себя к тем, кто пройдет естественный отбор, но разве это освобождает его от ответственности перед менее приспособленной человеческой особью?
Он даже подумывал, может, все-таки поведать Эрнестине о том, что произошло между ним и мисс Вудраф. Однако он ясно себе представил, как она станет задавать глупые женские вопросы, ответ на которые может его завести в опасную трясину. Он быстро пришел к выводу, что ни половая принадлежность, ни жизненный опыт не позволят ей понять альтруизм его побудительных мотивов, и в результате от этого куда менее привлекательного долга ловко ушел.
Увидев в глазах Сары укоризну, он парировал:
– Так уж случилось, что я богатый, а вы бедная. Мне кажется, нам не стоит так церемониться.
В этом, собственно, заключался его план: выражая свою симпатию, установить между ними дистанцию, напомнить ей об их разных социальных статусах… ненавязчиво, с легкой иронией.
– Мне больше нечего вам дать.
– А почему вы мне должны что-то давать?
– Вы же пришли.
Ее кротость обескураживала его почти так же, как ее гордыня.
– Я пришел, потому что вы действительно нуждаетесь в помощи. И хотя я по-прежнему не понимаю, почему вы именно меня удостоили чести… решили посвятить в вашу… – он осекся, ибо собирался сказать «историю», что могло быть ею воспринято как «история болезни», и тогда он выступал бы не только в роли джентльмена, но еще и в роли доктора, – …в ваше положение. Я готов выслушать то, что вы желаете… не так ли?.. чтобы я услышал.
Сара посмотрела ему в глаза, и он почувствовал себя польщенным.
– Я знаю уединенное место неподалеку. – Она застенчиво показала жестом. – Мы можем пройти туда?
Он изъявил свою готовность, и, выйдя на солнце, она направилась вдоль каменистой площадки, где Чарльз занимался своими разысканиями, когда она впервые на него набрела. Она шла легко и уверенно, одной рукой приподняв юбку, а в другой держа за ленточки черную шляпку. Следуя за ней, причем куда менее расторопно, он обратил внимание на заштопанные на пятках черные чулки и стоптанные туфли. И, конечно, на темные волосы с рыжим отливом. Их бы еще распустить, то-то была бы красота… роскошные, сияющие. Сейчас они были уложены в тугой пучок и спрятаны под воротником пальто, и он подумал, не из тщеславия ли она частенько держит шляпку в руке.
Она привела его к другому зеленому тоннелю, пройдя который они вышли на склон, некогда заваленный камнями после обрушения фасада вертикального утеса. Пучки травы давали необходимую опору. Сара осторожно, зигзагами карабкалась вверх по склону. Пыхтя за ней следом, Чарльз видел украшенные внизу белыми ленточками панталоны, доходившие почти до щиколоток. На ее месте дама шла бы не впереди, а сзади.
Сара поджидала его на вершине. Двинулись поверху. Еще один, тридцатиметровый утес. Это были такие гигантские «ступени», различимые из Кобба на расстоянии двух миль. Совсем крутой, по-настоящему грозный уступ. Стоит только оступиться, и ты беспомощно скатишься с обрыва. Чарльз бы десять раз подумал, но Сара аккуратно через него перебралась, словно не сознавая опасности. А дальше открылась небольшая площадка, то самое «уединенное место».
Это была такая лощинка с выходом на юг, отороченная густыми зарослями куманики и кизила, своего рода маленький зеленый амфитеатр. Чахлые кусты боярышника украшали периметр самой арены, если этот термин применим к площадке меньше пяти метров в диаметре, и кто-то – явно не Сара – привалил к дереву здоровенный плоский кремниевый блок в качестве деревенского трона, откуда открывался великолепный вид на кроны внизу и море за ними. Отдуваясь в своем фланелевом костюме и обливаясь потом, Чарльз огляделся. Лощину по периметру покрывали примулы и фиалки и белые звездочки земляники. Вознесенное к небу, обласканное полуденным солнцем, местечко, само по себе прелестное, было еще и совершенно безопасным.
– Я должен вас поздравить. У вас талант находить орлиные гнезда.
– Уединение.
Она показала ему на сиденье подле терновника.
– Это ваше законное место, – сказал он.
Но она изящно, бочком, присела на пригорок неподалеку от дерева, обратив лицо к морю, и Чарльзу пришлось занять лучшее место. Он видел ее в профиль; и снова, словно сработало врожденное женское кокетство, обращали на себя внимание ее волосы. Она сидела очень прямо, опустив голову и что-то там поправляя в своей шляпке. Чарльз следил за ней с улыбкой… если не на губах, то мысленной. Она явно не знала, с чего начать, но ситуация alfresco[79], неформально подростковая, как если бы они были братиком и сестричкой, не располагала к такой застенчивости и официозу.
Она отложила шляпку, расстегнула верхнюю пуговицу пальто и сложила руки, по-прежнему храня молчание. Что-то в высоком воротнике пальто и в самом крое, особенно при взгляде со спины, придавало ей мужской вид – то ли девка-кучер, то ли солдатка, – с чем никак не стыковалась прическа. Чарльз с удивлением понял, что поношенная одежда никак ее не умаляет, скорее наоборот, и подходит ей даже больше, чем какой-нибудь изысканный наряд. Последние пять лет засвидетельствовали сильную эмансипацию в женской моде, по крайней мере в Лондоне. Появились первые подспорья для большой груди, стали подводить ресницы и брови, смазывать губы, подкрашивать и припудривать волосы… причем все модницы, а не только дамы полусвета. У Сары ничего этого не было. Она казалась совершенно безразличной к моде и ничего, выживала, как выживали простенькие примулы под ногами у Чарльза в соперничестве с экзотическими оранжерейными цветами.
Чарльз сидел, как такой король, не слишком склонный к щедротам, а у его ног немая просительница. Может, все дело было в робости и скромности, хотя у него появилось отчетливое ощущение, что она просто ждет, когда он сам вытянет из нее тайну. И в конце концов он сдался.
– Мисс Вудраф, я не выношу безнравственности. Но еще больше я не выношу нравственности без милосердия. Я обещаю быть не слишком строгим судьей.
Она повела головой, как бы в сомнении. А затем с решимостью купальщицы, застывшей перед прыжком в воду, нырнула в свою исповедь.