– И вы это скрывали от всех, кроме меня?
Она долго не отвечала.
– Да. По причине, которую я уже назвала.
– Чтобы наказать себя?
– Чтобы быть той, кем мне положено. Изгоем.
Чарльз вспомнил здравомыслящий ответ доктора Грогана на собственную озабоченность по ее поводу.
– Но, дорогая мисс Вудраф, если бы каждая женщина, которую обманул бесчестный представитель моего пола, повела себя, как вы, боюсь, что страна была бы наводнена изгоями.
– Так и есть.
– Помилуйте, это уже абсурд.
– Изгоями, которые боятся выглядеть таковыми.
Глядя ей в спину, он припомнил кое-что еще из сказанного доктором – о больных, отказывающихся от лекарств. Он решил предпринять еще одну попытку. Он скрестил пальцы и подался вперед.
– Я прекрасно понимаю, какими безрадостными определенные обстоятельства могут показаться человеку умному и образованному. Но разве именно эти качества не должны помочь подняться…
Она резко встала и подошла к обрыву. Чарльз поспешил присоединиться, чтобы в случае чего ее удержать; он понял, что его не слишком вдохновляющие слова произвели совсем не тот эффект, на какой он рассчитывал. Она смотрела на море, и по ее лицу он догадался: она сейчас думает о том, что совершила ошибку, что он существо заурядное и находится в плену условностей. В эту минуту в ней проявилось мужское начало, а он чувствовал себя старой женщиной. Не самые приятные ощущения.
– Простите. Вероятно, я требую слишком многого. Но я не хотел вас обидеть.
Она молча кивнула, принимая его извинения, а затем снова обратила взор к морю. Они стояли на открытом месте, которое хорошо просматривалось из-за деревьев внизу.
– И, пожалуйста, отойдите немного назад. Здесь стоять небезопасно.
Она повернулась. Взгляд пронзительный, обескураживающе прямой, пытающийся понять его истинные мотивы. Иногда мы можем прочитать на лице нашего современника выражение столетней давности, но только не печать того, кто будет жить через сто лет после нас. Через пару секунд она прошла мимо него к терновнику. А он остался в центре маленькой арены.
– Все, что вы мне рассказали, только подтверждает мой прежний вывод. Вы должны оставить Лайм.
– Тогда я здесь оставлю свой позор. И потеряю себя.
Она протянула руку и тронула ветку боярышника. Он не был до конца уверен, но ему показалось, что она намеренно давит на колючку указательным пальцем; а через мгновение она уже разглядывала капельку алой крови. Потом вытащила из кармана носовой платок и украдкой промокнула палец.
Выдержав паузу, он перешел в наступление.
– Почему вы отказались от помощи доктора Грогана прошлым летом? – Она бросила в его сторону обвинительный взгляд, но он был к этому готов. – Да, я поинтересовался его мнением. Вы не можете мне отказывать в моем праве.
Она снова отвернулась.
– Да. Это ваше право.
– Тогда я жду ответа.
– Потому что не я принимала решение обратиться к нему за помощью. Я не имею к нему никаких претензий. Я знаю, что он хотел мне помочь.
– И разве его совет не был таким же, как мой?
– Да.
– Тогда, со всем уважением, я должен вам напомнить об обещании, которое вы мне дали.
Она не отвечала. И в этом состоял ее ответ. Чарльз приблизился к терновнику, который она разглядывала.
– Мисс Вудраф?
– Сейчас вы знаете правду… и ваш совет остается в силе?
– Безусловно.
– Значит, вы прощаете мне мой грех?
Вопрос застал его немного врасплох.
– Вы слишком высоко ставите мое прощение. Главное, чтобы вы сами себя простили. А здесь это невозможно.
– Вы не ответили на мой вопрос, мистер Смитсон.
– Избави бог мне объявлять то, что вправе решать только наш Создатель. Но я убежден… мы все убеждены, что вашего покаяния уже достаточно. Вы прощены.
– И забыта.
Сухость этого окончательного приговора на секунду его озадачила. Но потом он улыбнулся.
– Если вы имеете в виду, что ваши друзья отказываются от всякой практической помощи…
– Я не это имела в виду. Их доброта мне известна. Но я, мистер Смитсон, как этот терновник. Никто ведь его не обвиняет в том, что он здесь растет один-одинешенек. Но если бы он прошелся по Брод-стрит, то это было бы оскорблением общества.
Тут он запротестовал:
– Дорогая мисс Вудраф, вы же не хотите мне сказать, что ваш долг – оскорблять общество. Если я вас правильно понял.
Она полуобернулась.
– Но разве общество не желает отправить меня в такое же одиночество?
– Вы ставите под сомнение справедливость существования.
– А это запрещено?
– Нет. Но это досужие разговоры.
Она покачала головой.
– Плоды бывают горькие.
Слова прозвучали не как возражение, а с глубокой печалью, словно адресованные самой себе. Чарльза охватило чувство безнадежности – как после накатившей волны ее признаний. Было понятно: ее прямой взгляд идет от прямоты мыслей и речей, и то, что когда-то показалось ему притязанием на интеллектуальное равенство (за которым скрывалась обида на мужчин), было скорее жаждой непосредственной близости, общей наготы, родства в мыслях и ощущениях – всего того, что доселе казалось ему непредставимым в отношениях с женщиной.
Он рассуждал объективно: вот удивительная женщина, достаточно на нее взглянуть непредвзятому уму. Нет, это не зависть к мужчине, а ощущение человеческой утраты. Неожиданно для себя он тронул ее за плечо, как бы успокаивая… и тотчас отвернулся. Повисло молчание.
Словно почувствовав его замешательство, она заговорила:
– Значит, вы считаете, что я должна уехать?
Его как будто отпустило, и он с готовностью обратил к ней лицо.
– Умоляю вас. Новая обстановка, новые лица… а о практических соображениях даже не думайте. Мы только ждем вашего решения, чтобы оказать вам поддержку.
– У меня есть пара дней на размышления?
– Если существует такая необходимость. – Он поспешил воспользоваться шансом и добавил разговору трезвости, которой она всячески избегала.
– Я предлагаю, отныне мы все делаем под патронажем миссис Трантер. С вашего позволения, я прослежу за тем, чтобы в ее кошельке было достаточно средств на ваши нужды.
Она опустила голову и, кажется, снова готова была заплакать. Потом пробормотала:
– Я не заслуживаю такой доброты. Я…
– Не надо больше слов. Я не вижу лучшего способа потратить деньги.
Чарльз испытал чувство легкого триумфа. Все произошло так, как предсказал доктор Гроган. Если она кому-то откроет свои чувства, то это приведет к выздоровлению… или по меньшей мере укажет верный путь. Он поднял с земли свою ясеневую трость, лежавшую рядом с кремневым булыжником.
– Я должна прийти к миссис Трантер…
– Отлично. Упоминать о наших встречах совсем необязательно.
– Я ничего не скажу.
Он уже видел эту сцену. Как он изобразит вежливое, но не слишком заинтересованное удивление, после чего, тоже без особого интереса, настоит на том, чтобы все необходимые расходы осуществлялись за его счет. Эрнестина почти наверняка над ним поиронизирует, зато его совесть будет чиста. Он улыбнулся Саре.
– Вы поделились своей тайной. Я думаю, это вас раскрепостит во многих отношениях. Вам многое дано от природы, и жизнь не должна вас пугать. Придет день, когда тяжелые последние годы покажутся вам не больше этого облачка над Чесилским банком. Вы будете стоять под ярким солнцем и улыбаться, вспоминая прежние невзгоды. – В ее озабоченных глазах, кажется, промелькнул светлый лучик. На какой-то миг она превратилась в ребенка, который одновременно противится и жаждет, чтобы его обманули или наставили и таким образом высушили его слезы. Чарльз еще больше заулыбался. И непринужденно спросил: – А не пора ли нам спуститься вниз?
Похоже, она хотела еще что-то сказать, наверняка подчеркнуть свою благодарность, но при виде Чарльза, застывшего в ожидании, последний раз смерила его долгим взглядом и прошла вперед.
Вниз она спускалась с такой же легкостью, как поднималась. Глядя ей в спину, он испытывал чувство сожаления, что такой он ее больше никогда не увидит… сожаления и облегчения. Удивительная женщина. Он ее уже не забудет… да ему и не позволят ее забыть, сказал он себе в утешение. Отныне миссис Трантер превращается в его надежного шпиона.
Они спустились к основанию нижнего утеса, прошли через первый тоннель из плюща, миновали поляну, вошли во второй зеленый коридор… и тут!..
Где-то далеко внизу, со стороны главной тропы, идущей вдоль берегового оползневого уступа, раздался взрыв смеха. Это было нечто… как будто лесная нимфа – а смех был откровенно женским – следила за их тайным свиданием и больше не смогла сдержать своего веселья… эти самоуверенные глупцы всерьез полагают, что останутся незамеченными!
Чарльз и Сара остановились как по команде. Недавнее чувство облегчения у него мгновенно сменилось безотчетной тревогой. Вообще-то завеса из плюща была надежной, а смех раздался в двухстах или трехстах метрах от них, так что видеть их не могли. Разве что когда они спускались с голого утеса… Сара поднесла палец к губам и жестом показала, чтобы он оставался на месте, а сама крадучись прошла до конца тоннеля. Чарльз видел, как она со всеми предосторожностями выглядывает наружу. Резко обернувшись, она поманила его к себе, призывая двигаться как можно тише. И тут же – новый взрыв смеха. На этот раз не такой громкий, но зато ближе. Некто явно оставил главную тропу и теперь, петляя среди деревьев, поднимался в их сторону.
Чарльз направился к ней, стараясь осторожно ступать своими, как нарочно, тяжеловесными ботинками. Щеки у него порозовели, он был смущен до крайности. Никакое объяснение сейчас не сработает. Его застукали вместе с Сарой, а это in flagrante delicto[81].
И вот они стоят рядом. Слава богу, заросли плюща здесь особенно густые. Сара уже не смотрела на контрабандистов, она прижалась спиной к стволу дерева и опустила повинную голову – ведь это из-за нее они оказались в такой ситуации. Чарльз окинул взглядом склон, поросший ясенями… и оцепенел. К ним поднимались Сэм и Мэри, словно пожелавшие укрыться там же, где они. Сэм обнимал девушку за плечи. Оба несли в руках свои шляпы. На Мэри было зеленое выходное платье, подаренное Эрнестиной (именно в нем она последний раз предстала перед Чарльзом); головкой она приникла к щеке своего спутника. Молодые любовники… так же очевидно, как то, что эти ясени – старые деревья… и такие же зеленые, в эротическом смысле, как апрельская трава, по которой они ступали.