Чарльз отступил чуть назад, не выпуская их из виду. Сэм повернул к себе лицо девушки и поцеловал. Она вскинула руку, и они обнялись, а затем стыдливо отстранились, продолжая держаться за руки. Сэм подвел ее к травянистой полосе между деревьев. Мэри присела, потом легла на спину, а Сэм пристроился рядом и смотрел на нее сверху. Потом убрал волосы с ее лица, наклонился и нежно поцеловал в оба глаза.
Чарльз испытал приступ смущения. Он взглянул на Сару, чтобы удостовериться, узнала ли она незваных гостей. Но Сара спокойно рассматривала папоротник-листовик, как будто они с ней просто прятались от грозы. Прошли две минуты, три. Смущение сменилось облегчением: стало ясно, что эта парочка больше интересуется друг другом, чем окружающим ландшафтом. Чарльз снова глянул на Сару. Теперь она тоже из-за дерева наблюдала за парой. Потом опустила взор. А затем неожиданно посмотрела ему в глаза.
Мгновение.
А дальше произошло нечто странное, даже шокирующее, как если бы она сорвала с себя одежды.
Она улыбнулась.
Эта улыбка заключала в себе столько смыслов, что в первую минуту Чарльз смотрел на нее с открытым ртом. В самый неподходящий момент! Сара словно ждала мгновения, чтобы одарить его улыбкой и тем самым обнажить свое внутреннее состояние, не сводящееся к безысходной печали. В этих широко раскрытых глазах, таких серьезных, тоскливых и недвусмысленных, скрывалась ирония, новая грань ее личности – та, с которой маленькие Пол и Вирджиния давно знакомы, но больше никому не ведомая в Лайме.
«Ну и где вы сейчас со своими претензиями? – как будто говорили эти глаза и слегка изогнутые губы. – Где ваше происхождение и наука, ваш этикет и социальный порядок?» На эту улыбку нельзя было ответить жесткой реакцией или нахмуренными бровями, только ответной улыбкой, ибо она прощала Сэма и Мэри, она прощала всех и в каких-то нюансах, слишком тонких для анализа, подрывала все, что до сих пор происходило между ней и Чарльзом. Она требовала куда более глубокого понимания и признания того факта, что неуклюжее равенство перетекает в близость, сознательно допускаемую. Так вот, сознательной улыбкой Чарльз ей не ответил, но что-то такое промелькнуло в его глазах. Он был взволнован (слишком смутно и обтекаемо, чтобы употребить слово «сексуально») до самых корней, как человек, долго шагавший вдоль высокой стены и наконец наткнувшийся на заветную дверь… вот только она оказалась запертой.
На несколько мгновений они застыли: женщина – запертая дверь и мужчина без ключа. Потом она опустила глаза, и улыбка ушла. Последовало долгое молчание. Чарльз ясно осознал: он одной ногой в пропасти. Он уже готов был в нее прыгнуть. Он понимал, что если протянет руку, то не встретит сопротивления… ответом будет взаимная страсть. Щеки у него уже горели. Наконец он прошептал:
– Мы больше никогда не должны встречаться вдвоем.
Не поднимая головы, она согласно кивнула, а затем чуть не с вызовом отвернулась, чтобы он не видел ее лица. Он снова перевел взгляд на склон. Голова и плечи Сэма закрывали тело Мэри. Тянулись секунды, а Чарльз все смотрел, и его мысли вертелись вокруг пропасти, он даже не отдавал себе отчета в том, что шпионит, и с каждой секундой все больше пропитывался тем самым ядом, которого всячески пытался избежать.
Его спасла Мэри. Она вдруг оттолкнула Сэма и, хохоча, побежала вниз по склону к главной тропе. Один раз притормозив, она обратила к нему проказливое личико, а затем подхватила юбки и помчалась дальше; среди фиалок и пролесок многолетних только мелькала красная полоска нижней юбки из-под зеленой материи. Сэм бросился вдогонку. Их фигуры мелькали между серыми стволами, то ныряли, то пропадали, проблески зеленого, проблески голубого, смех, вскрик – и тишина.
Прошло минут пять, стоящая в укрытии пара хранила молчание. Чарльз неотрывно разглядывал склон, как будто его здесь поставили наблюдателем. На самом деле он, конечно, избегал встречаться взглядом с Сарой. Наконец он прервал молчание.
– Вы можете идти. – Кивок в ответ. – А я еще полчасика подожду.
Она еще раз кивнула и прошла мимо него. Они так и не посмотрели друг на друга.
Уже оказавшись среди деревьев, она на секунду обернулась, чувствуя, что он глядит ей вслед. Его лица она не разглядела, зато он снова ощутил этот пронзающий взгляд. Легкой походкой она спустилась с холма.
22
Я жил под гнетом мощных скал,
Вконец раздавленный, размятый;
Я больше женщин не желал,
Разбитый той одной утратой.
Мечтал о воле – вот копье,
О силе, что сильней видений;
Искал спасение мое
Там, где ни страха, ни сомнений.
И понял, что искали предки,
И ты поймешь, не прекословь:
Да, сила с волей хоть и редки,
Но все ж не реже, чем любовь.
Все мысли Чарльза по пути назад в Лайм можно считать вариациями на популярную и старую как мир мужскую тему: «Ты, парень, играл с огнем». И тональность его мыслей полностью совпадала с вербальным утверждением. Он вел себя чрезвычайно глупо, но эта глупость его не покарала. Он подверг себя абсурдному риску – и спасся, цел и невредим. И когда далеко внизу показалась огромная каменная лапа Кобба, он по-настоящему воспрянул духом.
Можем ли мы ему предъявлять серьезные обвинения? Его мотивы были чистыми с самого начала, он излечил ее от безумия, и если даже в какой-то момент в его мозг закралась нечистая мыслишка, это всего лишь мятный соус к великолепному ягненку. Вот если бы он сейчас не ушел от огня, причем навсегда, тогда другое дело. Но уж за этим он проследит. На то он и человек с высоким интеллектом, один из сильнейших в своем виде, наделенный абсолютной свободой воли, а не мотылек, одержимый горящей свечой. Если бы он не был уверен в этом спасательном круге, разве бы он рискнул войти в столь опасные воды? Я путаюсь в метафорах, но именно так рассуждал Чарльз.
Так, опираясь на свободу воли, а не только на ясеневую трость, он спустился с холма в город. Отныне с ее помощью он будет жестоко подавлять всякое физическое влечение к девушке. А также сурово отвергать любые просьбы о приватном свидании. Все свои полномочия он передает тетушке Трантер, на то его свобода воли. А также и дальше держать Эрнестину в неведении – его право и даже обязанность. К гостинице «Белый лев» он подошел, доведя себя с помощью свободы воли до состояния, когда можно себя поздравить… а также посмотреть на Сару как на объект из прошлой жизни.
Удивительная женщина, удивительная. И загадочная. Он решил, что тем она его и привлекает… точнее, привлекала… своей непредсказуемостью. То, что она обладает двумя качествами, присущими многим англичанам (в его случае к условностям примешивалась ирония), как-то не приходило ему в голову. Я имею в виду страсть и воображение. И если о первом он смутно догадывался, то второе даже не просматривалось. Эти два качества применительно к женщине той эпохи общество отрицало: страсть воспринималась как чувственность, а воображение – как пустые фантазии. Такое пренебрежительное отношение Чарльза к этому двойному уравнению можно считать его серьезным изъяном… но тут он был продуктом своего времени.
Ему еще предстоял обман во плоти – Эрнестина. Но в гостинице Чарльз обнаружил, что семья пришла ему на помощь.
Его ждала телеграмма из Уинсайетта от дяди. Требовалось его немедленное присутствие «по крайне важному поводу». Прочитав ее, Чарльз расплылся в улыбке и чуть не поцеловал оранжевый конверт. Это избавляло его от неловких объяснений и утаивания правды. Удобнее не бывает. Он навел справки. Завтра есть утренний поезд из Эксетера, ближайшей станции; отличный предлог уехать прямо сейчас и там переночевать. Он распорядился найти ему самую быструю рессорную двуколку. Он сам будет ею управлять. Его подмывало уехать как можно скорее, оставив записку тетушке Трантер. Но это было бы слишком малодушно. И тогда, с телеграммой в руке, он отправился пешком, благо рукой подать.
Добрая дама высказала серьезную озабоченность – телеграммы означали для нее плохие новости. Менее суеверная Эрнестина не скрывала раздражения. Она с неодобрением отнеслась к тому, что дядя Роберт ведет себя как великий визирь. Наверняка какой-то пустяк, прихоть, стариковский каприз или, того хуже, взыграла мужская ревность.
Само собой, она уже успела побывать в Уинсайетте вместе с родителями, и сэр Роберт не вызвал у нее восторгов. Возможно, ей казалось, что ее слишком пристально разглядывают; возможно, дядя, эсквайр в энном поколении, по стандартам лондонского среднего класса, отличался плохими манерами… хотя более благосклонный критик назвал бы их забавно эксцентричными; возможно, в ее глазах этот дом скорее походил на старый амбар, кошмарно старомодный, если иметь в виду меблировку, портьеры и картинки на стенах. Упомянутый дядя так пекся о племяннике, а тот в ответ так ему подыгрывал, что Эрнестина не на шутку взревновала, не говоря уже о том, что перепугалась.
Пришлось звать местных дам, дабы они составили ей компанию. Сделать это было нетрудно, так как ее отец мог купить их всех скопом вместе с их отцами и мужьями. Эрнестине показалось, что на нее смотрят свысока (хотя ей просто завидовали) и изощренно подкалывают. Перспектива переезда в Уинсайетт ее не очень вдохновляла, хотя можно было по крайней мере помечтать о том, как с толком потратить часть своего огромного приданого – окончательно избавиться от всех этих нелепых деревянных стульев с завитками (бесценные, эпохи Реставрации), мрачных комодов (эпоха Тюдора), изъеденных молью гобеленов (мануфактура Гобеленов) и скучных картин (включая Клода Лоррена, 2 шт., и Тинторетто, 1 шт.), изначально не вызывавших ее одобрения.
Признаться Чарльзу в своей неприязни к дяде она не решилась, а о других досадных мелочах говорила вскользь и скорее с юмором, чем с сарказмом. Я думаю, винить ее не в чем. Подобно многим дочерям богатых родителей, как в прошлом, так и в будущем, она обладала единственным талантом – условно хорошим вкусом… то есть знала, как потратить немалые деньги на портних, модисток и краснодеревщиков. Это был ее круг интересов, причем единственный, и ей не нравилось, когда на него посягали.