Спешащий Чарльз с терпением отнесся к ее молчаливому неодобрению и прелестно надутым губкам и пообещал прилететь обратно на крыльях, как он сейчас улетает. Вообще-то он догадывался, зачем так срочно понадобился дяде. Этой темы они коснулись, когда он там был вместе с Тиной и ее родителями… но очень вскользь по причине дядиной деликатности. Речь шла о том, чтобы Чарльз с невестой разделили с ним особняк и даже «отделали» восточное крыло. Имелись в виду не просто временные посещения, а то, что Чарльз там прочно обоснуется и вникнет в дела управления большим поместьем. Такая перспектива привлекала его не больше, чем Эрнестину, о чем он пока не знал. Он понимал, что это выйдет ему боком: дядя будет метаться между слепой любовью и осуждением… а Эрнестину уинсайеттская наука лишь отвлечет от раннего брака. Но в приватной беседе дядя ему еще кое на что намекнул: поместье слишком огромное для старого одинокого человека, и, пожалуй, в имении поменьше ему было бы куда уютнее. Таких в округе было предостаточно, а недвижимость в Уинсайетте росла в цене. В самой деревне стоял чудный елизаветинский особнячок, который дядя практически мог разглядеть из своих окон.
Чарльз догадывался, что в старике заговорил эгоизм и он вызвал племянника, чтобы ему предложить либо хозяйский дом, либо особнячок по соседству. Любой вариант сгодится. Разницы особой нет, лишь бы дядя держался подальше. Старый холостяк почти наверняка тоже готов на то и на другое, сейчас он вроде нервного ездока, оказавшегося перед препятствием и желающего, чтобы ему помогли это препятствие преодолеть.
Под конец беседы втроем на Брод-стрит Чарльз попросил тетушку оставить их с Эрнестиной наедине, и как только та вышла, он сообщил о своих подозрениях.
– Но почему он не обсудил это с нами тогда?
– Дорогая, в этом весь дядя Боб. И что мне ему ответить?
– А ты что предпочитаешь?
– Выбор за тобой. Или ни то ни другое. Хотя ему будет больно…
Эрнестина чертыхнулась в адрес богатых дядюшек. Впрочем, она легко видела себя, леди Смитсон, в господском доме, эта мысль уже приходила ей в голову… не потому ли, что отданная ей задняя гостиная в доме тетушки была маловата? В конце концов, титул требует соответствующего антуража. Если ужасного старика не будет с ними под одной крышей… и годков ему уже немало. Надо же и о дорогом Чарльзе подумать. И о родителях, которым она обязана…
– Это не тот дом в деревне, что мы проезжали в экипаже?
– Он самый, с живописным старинным фронтоном…
– Это всего лишь фасад.
– Конечно, над ним придется поработать.
– Как ты его окрестил?
– В деревне его называют «Маленьким домом». Но все относительно. Я там был много лет назад, и внутри он производит куда более сильное впечатление.
– Знаю я эти старые особнячки. Десяток невзрачных комнатушек. Мне кажется, все елизаветинцы были карликами.
Он улыбнулся (хотя мог бы поправить ее забавную интерпретацию архитектуры эпохи Тюдоров) и приобнял за плечи.
– Значит, господский дом?
Она стрельнула в него глазами из-под изогнутых бровей.
– Ты этого хочешь?
– Ты же знаешь, что он для меня значит.
– Я смогу сделать в нем перестановки?
– Да просто снесешь и построишь на его месте новый Хрустальный дворец[82].
– Чарльз! Ты можешь хоть раз побыть серьезным?!
Она отпрянула. Но вскоре он получил поцелуй всепрощения и с легким сердцем отправился в дорогу. А Эрнестина поднялась к себе наверх и достала из тумбочки весь свой арсенал каталогов.
23
Вот тис. А эта ветка —
Подруга моего, представьте, предка…
Рессорная двуколка с откинутым верхом, дабы Чарльз мог наслаждаться весенним солнцем, миновала ворота, которые для него открыл молодой Хокинс, а пожилая миссис Хокинс застенчиво улыбалась гостю, стоя на пороге коттеджа. Чарльз попросил помощника конюха, который сменил его в Чиппенхэме и сейчас сидел на козлах рядом с Сэмом, на минутку остановиться. Между Чарльзом и этой тетушкой существовали особые отношения. Оставшись без матери в годовалом возрасте, он попадал в разные женские руки, а во время побывок в Уинсайетте привязался к этой самой миссис Хокинс. В те дни, в сущности, она была главной прачкой, но в служебном отношении и по степени популярности уступала разве только суровой домоправительнице. Пожалуй, привязанность Чарльза к тетушке Трантер была эхом его детского влечения к простой женщине, которая идеально подходила на роль Бавкиды[83] и уже ковыляла ему навстречу.
Ему пришлось отвечать на ее жадные вопросы по поводу предстоящей женитьбы, а он, в свою очередь, расспрашивал про ее детей. Сегодня она была как-то особенно заботлива, и в ее глазах проглядывал оттенок жалости, с какой добросердечная беднота порой относится к приятным ей богатым людям. Этот оттенок был ему знаком с детства – так невинная и рассудительная селянка смотрела на несчастного, оставшегося без матери мальчика под опекой испорченного отца. Нехорошие слухи о разгульной столичной жизни батюшки доходили до Уинсайетта. Это немое сострадание в нынешних обстоятельствах казалось совершенно неуместным, но Чарльза оно забавляло, и потому он терпеливо ему попустительствовал. Оно шло от любви к нему – вместе с этим садиком за сторожкой у ворот, и парком чуть подальше, и группками старых деревьев, где каждая имела свое родное имя: «Привал Карсона»[84], «Холм с десятью сосенками», «Рамийи»[85] (посадка в честь известной битвы), «Дубы и вязы», «Роща муз» и еще десяток других, так же хорошо знакомых Чарльзу, как названия частей собственного тела, и великолепная липовая аллея, и кованая ограда, – все это в тот день, казалось, дышало к нему любовью. Наконец он с улыбкой остановил разглагольствования прачки.
– Мне пора. Меня ждет дядя.
У миссис Хокинс сделалось такое лицо, словно она так легко не позволит от себя избавиться, но уже через секунду служанка в ней победила приемную мать. Она удовлетворила себя тем, что накрыла его руку, лежавшую на дверце экипажа.
– Да, мистер Чарльз. Он вас ждет.
Кучер ударил кнутом по заду головную лошадь, и двуколка покатилась вверх по небольшому уклону под пятнистыми тенями все еще голых лип. Вскоре дорожка сделалась горизонтальной, кнут еще раз лениво прошелся по конскому заду, и обе лошадки, вспомнив про ждущие их ясли, бодро затрусили. Веселый перестук железных колес, поскрипывание плохо смазанных осей, детские нежности, ожившие благодаря миссис Хокинс, его уверенность в том, что скоро он станет здесь полновластным хозяином, – все это пробудило в нем невыразимые чувства счастливой судьбы и правильного миропорядка, несколько поколебленные за время его пребывания в Лайме. Этот английский пейзаж принадлежал Чарльзу, а он ему; эта часть Англии становилась зоной его ответственности, и теперь ее престиж, ее многовековой уклад зависели от него.
Они миновали компанию дядиных рабочих: кузнец Эбенезер рядом с переносной жаровней, кувалдой распрямляющий погнувшийся кованый поручень. За ним двое отдыхающих лесорубов. И глубокий старик в толстовке своей молодости и старомодном котелке… Бен, отец кузнеца, один из дюжины пенсионеров с правом проживания в имении, не менее свободный в своих перемещениях, чем сам хозяин, эдакое ходячее свидетельство уинсайеттской истории последних восьмидесяти лет, к которому нередко обращались за советом.
Все четверо при появлении двуколки помахали кто рукой, а кто котелком. Чарльз, как важный сеньор, помахал в ответ. Он знал все про их жизнь, как и они про его. Ему даже было известно, из-за чего погнулся поручень… красавец Иона, любимый дядин бык, протаранил ландо миссис Томкинс. «Сама чертовка виновата, – написал дядя в письме. – Не надо было красить губы в алый цвет». Чарльз с улыбкой вспомнил свою подколку в ответном письме, почему привлекательная вдова приезжает в Уинсайетт одна, без сопровождения…
Как же здорово было снова оказаться в этом незыблемом сельском раю! Километры весеннего газона, холмистый Уилтшир вдалеке, вырастающий перед глазами господский кремово-серый дом с огромными кедрами и прославленными темно-пунцовыми буками (они всегда славились) вокруг западного крыла, почти неразличимая конюшня позади и деревянная башенка с часами – такой белый указательный знак среди переплетающихся ветвей. Эти часы над конюшней были по-своему символичны, хотя ничто в Уинсайетте, если не считать телеграммы, срочным не считалось: зеленое сегодня плавно перетекало в зеленое завтра, реальным временем были солнечные часы, и при том что работы всегда было меньше, чем рабочих рук, за исключением периода сенокоса и жатвы, ощущение порядка давно стало основательным и почти механическим, каждый чувствовал, что это незыблемо и пребудет таким вечно: Божьей милостью. Видит небо – и наша Милли, – существовали в провинции острова ужасной бедности и несправедливости вроде Шеффилда или Манчестера, но только не в больших английских имениях – возможно, просто потому, что их владельцам ухоженные крестьяне были так же важны, как ухоженные поля и домашний скот. Эта сравнительная доброта к целому штату прислуги, возможно, была всего лишь побочным продуктом в стремлении хозяев создать для себя радужные перспективы, но мелкие сошки от этого только выигрывали. Мотивы нынешнего «умного» планирования отличаются, надо думать, не бо́льшим альтруизмом. Одни добрые эксплуататоры озабочены Радужными Перспективами, а другие – Высокой Продуктивностью.
Когда двуколка выбралась из липовой аллеи на простор ровненьких лужаек с отдельными кустарниками, а дорожка зазмеилась прямо к господскому дому в палладианском стиле, без фанатизма перестроенному Уайеттом-младшим[86]