Он, конечно, понимал, что это всего лишь сон. Но Мэри словно подчеркивала его реальность. И даже прорисовывала пугающие черты демона, мешавшего превратиться ему в явь. Имя демона – Пока-не-готов. Уж не его ли, вездесущего врага человечества, высматривал Сэм в хозяйской гостиной, где он уютно устроился (после того как проводил взглядом Чарльза, удалившегося по Брод-стрит, и еще раз загадочным образом надул губы), чтобы побаловать себя вторым ужином: пара ложек супа, лучшие куски баранины… если не считать финансов, у Сэма были все задатки важной персоны. Но вот уже он уставился в пространство, словно забыв о сидящем на вилке вожделенном кусочке баранины в соусе с каперсами.
Слово mal (вот вам еще одна монетка в копилку бесполезных знаний) является древнеанглийским заимствованием из древнего норвежского языка, пришедшим к нам от викингов. Первоначально оно означало «речь», но поскольку к этому не вполне мужскому занятию викинги обращались лишь тогда, когда им надо было что-то потребовать под угрозой топорика, оно затем сменило значение на «дань» или «выплата дани». Часть викингов двинула на юг и основала сицилийскую мафию, а другая (к тому времени слово mal уже превратилось в mail) совершала набеги на границе с Шотландией. Если кто-то положил глаз на урожай соседа или на его девственницу-дочь, он должен был заплатить mail местным вождям. Ну а жертвы со временем стали это называть black mail, то бишь «шантажом».
Сэм вряд ли размышлял об этимологии, но уж точно задумался над смыслом этого слова, так как сразу догадался, о какой «несчастной женщине» шла речь. Увольнение «женщины французского лейтенанта» было слишком горячим событием, чтобы его не обсосали все жители Лайма в течение дня. Один такой разговор Сэм подслушал в пивной во время прерванного ужина. Про Сару он знал от Мэри. А еще он хорошо знал своего хозяина и видел, что тот не в своей тарелке и явно что-то задумал… и пошел явно не к миссис Трантер. Сэм положил вилку с куском баранины и стал постукивать себя пальцем по ноздре – довольно распространенный жест на скачках в Ньюмаркете, когда косолапый мужичок вдруг почует, что под видом рысака выставили «крысу». Но в данном-то случае крысой, боюсь, был как раз Сэм, почуявший, что корабль скоро пойдет ко дну.
Челядь в Уинсайетте отлично понимала суть происходящего: дядя дал племяннику отлуп. Эта провинциальная рабочая косточка с ее врожденным уважением к хорошему браку неодобрительно смотрела на редкие визиты Чарльза к дяде… иными словами, на то, что он не умасливает сэра Роберта, как полагается. В то время хозяева воспринимали слуг почти как мебель, часто забывая, что у них есть уши и сметливость. Отдельные стычки между стариком и наследником не прошли незамеченными и необсужденными. И если молоденькие служанки жалели красавца Чарльза, то люди постарше, умудренные опытом, видели в нем беспечного кузнечика и задаваку. Сами они всю жизнь вкалывали за маленькую зарплату и теперь радовались, что Чарльз наказан за свою леность.
Кроме того, миссис Томкинс, принадлежащая к верхушке среднего класса авантюристка, в чем Эрнестина не ошиблась, расстаралась как могла, чтобы себе обеспечить домоправительницу и дворецкого, и эти два достойных представителя дали свой imprimatur[88] или ducatur in matrimonium[89] по поводу полноватой и экспансивной вдовы, которая, когда ей показали давно не используемые апартаменты в восточном крыле, сказала домоправительнице, как славно будет их использовать в качестве детской. Хотя у миссис Томкинс были сын и две дочери от первого брака, по мнению домоправительницы, которым она щедро поделилась с мистером Бенсоном, дворецким, их будущая хозяйка ждет ребенка.
– Может, все-таки детская для дочерей, миссис Троттер?
– Она свое возьмет. Помяните мое слово, мистер Бенсон. Она свое возьмет.
Дворецкий отхлебнул чаю из блюдца и добавил:
– И на чай дает.
В отличие от того же Чарльза, члена семьи.
Эта информация в общих чертах достигла ушей Сэма, пока он ждал Чарльза в комнате для прислуги. Удовольствия ему, слуге «кузнечика», она не доставила уже потому, что он частично разделял выводы о его хозяине, к тому же все это имело некоторое отношение к, так сказать, запасной тетиве для лука, которую Сэм приберегал: мечте faute de mieux[90] о благородном статусе вроде того, в каком нынче находился мистер Бенсон в Уинсайетте. Он даже как бы невзначай посеял семечко в голове Мэри… и оно наверняка даст всходы, если он того пожелает. Будет обидно, если хрупкий росток, пусть даже не самый желанный, кто-то грубо вырвет с корнем.
Когда они покинули Уинсайетт, Чарльз не обмолвился ни единым словом, так что официально Сэм как бы ничего не знал о его рухнувших надеждах. Но мрачное лицо хозяина было красноречивей всяких слов.
А теперь еще это.
Сэм наконец отправил в рот затвердевшую баранину, пожевал и проглотил; при этом взгляд его был устремлен куда-то в будущее.
Разговор дяди с племянником прошел довольно спокойно, поскольку оба испытывали чувство вины: первый – в связи с тем, что он делает, второй – в связи с тем, чего он не делал в прошлом. Реакция Чарльза на новости, объявленные без экивоков, но с показательно уклончивым взглядом, была (после первого шока, сравнимого с ушатом ледяной воды) сдержанно вежливой.
– Я могу вас только поздравить, сэр, и пожелать вам счастья.
Дядя, явившийся вскоре после того, как мы оставили Чарльза в гостиной, отвернулся к окну, словно ища поддержки у зеленых угодий. Он вкратце поведал историю своей страсти. Поначалу его отвергли, это было три недели назад. Но он не из тех, кто легко сдается. В голосе дамы он уловил колебания. На прошлой неделе он приехал поездом в Лондон, «подлетел рысью» к живой преграде – и взял ее с ходу.
– Сначала, Чарльз, она опять сказала «нет», но по ее рыданиям я понял, что дело в шляпе. – Через пару дней наконец прозвучало «да». – Вот тогда, мой дорогой мальчик, я понял, что должен тебя увидеть. Ты первый, кому я об этом сообщил.
Но тут Чарльз вспомнил сердобольный взгляд миссис Хокинс и понял, что весь Уинсайетт уже в курсе. Дядин прерывистый рассказ о любовной саге дал ему время справиться с потрясением. Он чувствовал себя высеченным и униженным; мир померк в глазах. Но на это у него только одна защита: невозмутимость стоика и спрятанное поглубже возмущение.
– Я оценил вашу щепетильность, дядя.
– Ты вправе считать меня обезумевшим старым ослом. Большинство моих соседей наверняка так посчитают.
– Поздние решения часто бывают наилучшими.
– Она такая живая. Не то что манерные современные дамочки. – На мгновение Чарльзу показалось, уж не выпад ли это в сторону Эрнестины… ну да, хотя и непреднамеренный. А дядя продолжал, думая о своем: – Она что думает, то и говорит. Некоторые считают таких женщин бультерьерами. Но это не про нее. – Парк за окном подсказал ему подходящее сравнение. – Она как хороший вяз.
– Я ни минуты не сомневался.
Дядя смерил его подозрительным взглядом. Если Сэм перед Чарльзом разыгрывал роль скромного лакея, то Чарльз перед стариком частенько изображал из себя этакого почтительного племянника.
– Лучше бы ты рассердился… – Дядя собирался добавить «а то ни рыба ни мясо», но вместо этого подошел и приобнял племянника за плечо. Чтобы оправдать свое решение, он попытался настроить себя против Чарльза, но, будучи хорошим охотником, понимал, что это никуда не годный подход. – Черт… хочешь не хочешь, а сказать придется. Твои виды несколько меняются. Хотя в моем возрасте… – эту «живую изгородь» он брать не стал. – Но если что случится, знай, как бы ни сложился мой брак, без обеспечения ты не останешься. Я не могу тебе отдать «Маленький дом», но от всей души желаю, чтобы ты до последних дней считал его своим. Пусть это будет моим свадебным подарком тебе и Эрнестине… как и его обновление, разумеется.
– С вашей стороны это весьма великодушно. Но, кажется, мы более-менее уже решили поселиться в «Белгравии», когда дом сдадут в аренду.
– Да-да, но у вас должен быть и загородный дом. Чарльз, я не допущу, чтобы это нас разделило. Я завтра же разорву помолвку, если…
Чарльз вымученно улыбнулся.
– Что за абсурд. Вы давно могли жениться.
– Наверное. Но ведь не женился.
Дядя нервно подошел к стене и поправил покосившуюся картинку. Чарльз молчал. Кажется, он даже не так болезненно переживал саму новость, как свои радужные мечты по дороге в Уинсайетт. Мог бы старый черт обо всем известить в письме. Нет, для него это был бы трусливый поступок. Между тем он повернулся к племяннику.
– Чарльз, ты еще молод и полжизни проводишь в путешествиях. Тебе не понять, как чертовски скучно и одиноко бывает одному… Мне часто кажется, что я уже покойник.
– Если бы я знал… – пробормотал Чарльз.
– Нет, нет, я тебя ни в чем не обвиняю. У тебя своя жизнь. – Но втайне, как многие бездетные мужчины, он обвинял Чарльза в неисполнении сыновнего долга и сыновней любви – сентиментальная мечта, как сказал бы ему любой настоящий отец. – Есть вещи, которые исходят только от женщин. Взять хотя бы прежние картины. Ты обращал внимание? Миссис Томкинс как-то назвала их мрачными. Черт, видимо, я слепой, они действительно были мрачные. Вот роль женщины. Она открывает тебе глаза на то, что у тебя перед носом. – Чарльза так и подмывало заметить на это, что очки выполняют те же функции, только гораздо дешевле, но он лишь покивал. А сэр Роберт сопроводил следующие слова умилительным жестом в сторону стены: – А как тебе новенькие?
Чарльз невольно усмехнулся. Дядины эстетические суждения так долго сводились к таким темам, как длина лошадиной холки и превосходство Джо Мэнтона над всеми оружейниками, что с таким же успехом киллер мог поинтересоваться его мнением о детском стишке.