должны уехать, Смитсон.
– У меня есть срочные дела в Лондоне.
– Тем лучше. А перед отъездом я бы вам посоветовал все рассказать мисс Фриман.
– Я и сам так решил. – Чарльз поднялся. Это лицо по-прежнему стояло у него перед глазами. – А она… что вы намерены предпринять?
– Многое будет зависеть от состояния ее ума. Я не исключаю, что ее держит на плаву лишь вера в то, что вы испытываете к ней симпатию… или нечто большее. Тогда шок от известия о вашем отъезде, боюсь, может привести к усилению меланхолии. Такое нельзя исключать.
Чарльз опустил глаза.
– Вы не должны себя ни в чем винить. На вашем месте мог оказаться другой. В известном смысле так будет даже проще. Я буду знать, как правильно поступить.
Чарльз разглядывал ковер под ногами.
– Дом для душевнобольных.
– Коллега, которого я уже упомянул… он разделяет мои взгляды на лечение в подобных случаях. Все будет сделано в лучшем виде. Вы готовы к определенным расходам?
– Все что угодно, только бы от нее избавиться… не причинив ей при этом вреда.
– Я знаю частную клинику в Эксетере. За пациентами приглядывает мой приятель Спенсер. Умный просвещенный подход. В ее ситуации я бы не стал рекомендовать общественное заведение.
– Избави бог. Я слышал ужасные отзывы.
– Это место образцовое, не сомневайтесь.
– Мы ведь не говорим о заключении ее под стражу?
В его голове промелькнула мыслишка о предательстве: вот они уже обсуждают, как упрятать ее в психушку, запереть в маленькой палате…
– Ни в коем случае. Мы говорим о месте, где могут залечить ее душевные раны и обеспечить хороший уход, где она будет занята делом… прекрасный опыт и забота Спенсера ей обеспечены. В этом он разбирается.
Чарльз, поколебавшись, встал и протянул руку. В его нынешнем состоянии он нуждался в установках и рецептах, и как только он их получал, сразу становилось легче.
– Такое чувство, что вы спасли мне жизнь.
– Глупости, дружище.
– Нет, не глупости. Я ваш должник до конца дней.
– Тогда позвольте мне выписать кредитный билет на имя вашей невесты.
– Я готов по нему уплатить.
– И дайте время этому прелестному созданию. Лучшие вина – самые выдержанные, не так ли?
– Боюсь, что в моем случае выдержка дала весьма посредственное качество.
– Ну-ну. Вздор. – Доктор потрепал его по плечу. – Кстати, вы ведь читаете по-французски?
Чарльз с удивлением кивнул. Гроган порылся на полках, нашел какой-то том и, пометив карандашом нужный абзац, передал книгу гостю.
– Про весь судебный процесс можете не читать. Только медицинское свидетельство, приведенное защитой.
Чарльз уставился на обложку.
– Во искупление вины?
Низкорослый доктор одарил его улыбкой гнома.
– Что-то в этом роде.
28
Бывают доводы не впрок,
Но с одобрением дежурным.
Бутылку вскроет новичок,
А мастер бросит пробку в урну.
Мне личный выбор дал прогресс:
«Вслух говори, кричи».
Но грозный глас звучит с небес:
«Не смей дерзить, молчи!»
Процесс над лейтенантом Эмилем де Ла Ронсьером в 1835 году является, с психиатрической точки зрения, одним из самых примечательных судебных дел первой половины девятнадцатого века. Эмиль, сын графа де Ла Ронсьера, настоящего солдафона, был человеком фривольного поведения, имел любовницу, залез в долги – в принципе, мало чем отличался от сверстников того времени, той же профессии и страны проживания. В 1834 году он был приписан к известной кавалерийской школе в Сомюре, в долине Луары. Его командир, барон де Морелль, имел шестнадцатилетнюю дочь Мари, отличавшуюся повышенной нервозностью. В те времена дом командира в гарнизоне служил местом сборищ для подчиненных. В один из светских вечеров барон, такой же высокомерный, как отец Эмиля, но куда более влиятельный, вызвал к себе наверх лейтенанта и в присутствии сослуживцев и местных дам в бешенстве приказал ему покинуть дом. А на следующий день Ла Ронсьеру предъявили подметные письма с угрозами семейству Морелля. Все они демонстрировали невероятную осведомленность в самых интимных деталях домашней жизни, и под всеми стояли инициалы лейтенанта… первая из череды нелепостей в версии обвинения.
Дальше – хуже. В ночь на 24 сентября 1834 года мисс Аллен, английскую гувернантку Мари, разбудила рыдающая шестнадцатилетняя хозяйка со словами, что к ней в спальню ворвался по-военному одетый Ла Ронсьер, проникший в дом через окно соседней комнаты, запер дверь на засов, набросился на нее с непристойными угрозами, бил по груди, укусил за руку, а затем заставил задрать ночную сорочку и полоснул по бедру. После чего ушел тем же способом.
На следующее утро другой лейтенант, которому якобы благоволила Мари де Морелль, получил в высшей степени оскорбительное письмо, опять же от Ла Ронсьера. Состоялась дуэль. Ла Ронсьер ее выиграл, но тяжело раненный соперник и его секундант отказались признать фальшивым подметное послание. Ему пригрозили, что обо всем сообщат его отцу, если он не признает своей вины; а если признает, то эту историю похоронят. После бессонной ночи, проведенной в терзаниях, Ла Ронсьер по глупости подписал добровольное признание.
После чего с разрешения властей уехал в Париж в полной уверенности, что дело замяли. Однако в дом Морелля продолжали поступать подметные письма. В одних утверждалось, что Мари беременна, другие грозили ее родителям скорой смертью, и тому подобное. Терпение барона лопнуло. Ла Ронсьера арестовали.
Доводов в пользу обвиняемого было так много, что сегодня трудно поверить, каким образом дело довели до суда, а тем более признали его виновным. Во-первых, в Сомюре все знали, что Ла Ронсьер в присутствии Мари постоянно восхищался красотой ее матери, тем самым поддразнивая дочь и вызывая ее жгучую ревность. Во-вторых, в ночь предполагаемой попытки изнасилования особняк Морелля охранялся снаружи, и никто не заметил ничего подозрительного, при том что спальня находилась на верхнем этаже, куда можно было подняться только по приставной лестнице, а чтобы ее принести, потребовалось бы по меньшей мере трое мужчин, и от нее остались бы под окном следы в мягкой почве… а защита доказала, что их не было. Больше того, стекольщик, которого вызвали заменить разбитое стекло, показал, что осколки высыпались наружу, к тому же через такую небольшую пробоину невозможно было добраться до шпингалета, чтобы открыть окно. Защита задавала вопросы: почему во время нападения Мари ни разу не позвала на помощь? почему чутко спящая мисс Аллен не проснулась от шума потасовки? почему обе девушки снова легли спать, а не разбудили мадам де Морелль, мирно спавшую этажом ниже? почему рану на бедре осмотрели лишь месяцы спустя (и признали легкой царапиной, которая благополучно зажила)? почему Мари уже на третий день пошла на бал и вела совершенно нормальный образ жизни до самого ареста подозреваемого… и тут у нее вдруг случился нервный срыв (защита доказала, что далеко не первый)? каким образом письма продолжали приходить, даже когда не имеющий ни гроша Ла Ронсьер уже сидел в тюрьме в ожидании суда? почему «анонимный» автор, будучи в здравом рассудке, не только не менял почерка (его совсем нетрудно скопировать), но еще и подписывался своим именем? почему в подметных письмах все хорошо с правописанием и грамматикой, чего не скажешь об официальной корреспонденции (студенты, изучающие французский, порадуются, узнав, что Ла Ронсьер постоянно забывал согласовывать причастия в прошедшем времени)? почему он дважды переврал собственное имя? почему вменяемые ему послания написаны на почтовой бумаге (это сумели определить блестящие эксперты того времени), идентичной той, что была обнаружена в письменном столе Мари? Одним словом, бесконечные «почему». В качестве последнего аргумента защита указала на то, что похожую серию писем нашли ранее в парижском доме Морелля, причем тогда, когда Ла Ронсьер служил в городе Кайенне на другом конце света.
Но главной несправедливостью суда (где, помимо других знаменитостей, присутствовали Гюго, Бальзак и Жорж Санд) стал отказ подвергнуть перекрестному допросу главную свидетельницу – Мари де Морелль. Хотя она давала показания в невозмутимой сдержанной манере, председатель суда, несмотря на огнестрельные взгляды барона и целого взвода представительной родни, решил, что ее «застенчивость» и «слабые нервы» делают дальнейшие допросы невозможными.
Ла Ронсьера нашли виновным и приговорили к десяти годам заключения. Почти все видные европейские юристы выразили свой протест, да что толку. Можно понять, почему был вынесен такой приговор или, точнее, кто его вынес: социальный престиж, миф о чистосердечной девственнице, психологическое невежество, общество, встретившее в штыки опасные манифесты о свободе, распространяемые французской революцией.
А теперь позвольте мне перевести отмеченные доктором страницы из книги известного немецкого врача той эпохи, доктора Карла Маттая «Медико-психологические наблюдения», написанной в поддержку тщетного призыва к пересмотру приговора Ла Ронсьеру. Маттаю хватило ума выписать даты наиболее вызывающих писем, приведших к якобы предпринятой попытке изнасилования. Сложилась четкая картина: месячные, менструальный цикл. Проанализировав судебные показания, герр доктор в несколько морализаторском тоне объясняет психическое расстройство, которое мы сегодня называем истерией, то есть симптомы болезни или недееспособности, проявляющиеся в желании вызвать к себе внимание и симпатию окружающих: невроз или психоз, почти всегда спровоцированный, как мы теперь знаем, подавлением сексуальной активности.
Оглядываясь назад на мою многолетнюю лечебную практику, я вспоминаю много случаев, когда героинями оказывались девушки, хотя они долго не вызывали никаких подозрений…