Лет сорок назад среди моих пациентов была семья генерал-лейтенанта кавалерии. Его небольшой дом находился в шести милях от города, где располагался его гарнизон, и он там отдыхал в свободное время. Его шестнадцатилетняя дочь-красавица мечтала жить в городе. О причинах никто не допытывался, но, вне всякого сомнения, она видела себя в кругу офицеров и думала о радостях светского общества. Чтобы добиться цели, она выбрала в высшей степени криминальный путь: поджог их загородного дома. Одно крыло сгорело дотла. Его отстроили заново. Последовали новые попытки, и однажды дом опять загорелся. Было совершено не менее тридцати поджогов, но личность преступника установить не удалось. Задержали и допросили многих. Лишь один человек оставался вне подозрений – красавица-дочь. Однако через несколько лет она попалась с поличным и была приговорена к пожизненному заключению в исправительном доме.
В большом немецком городе очаровательная девушка из достойной семьи находила удовольствие в рассылке анонимных писем с целью разрушить недавний счастливый брак. А еще она из ревности распространяла порочащие сведения о молодой даме, чьими талантами все восхищались. Это продолжалось несколько лет. Ни в чем не повинные люди были осуждены, тогда как на автора писем не пало даже тени подозрений. В конце концов она себя выдала, призналась в преступлении, получила приговор и отсидела за свои злодеяния довольно приличный срок.
А в данную минуту в том самом месте, где я это пишу[94], полиция расследует похожий случай…
Кто-то возразит, что Мари де Морелль не стала бы причинять себе такую боль ради достижения цели. Но ее страдания были несравнимы с другими известными случаями. Вот лишь несколько ярких примеров.
Профессор Герхольдт из Копенгагена имел дело с привлекательной молодой женщиной из богатой семьи и с прекрасным образованием. И вместе с коллегами попался на ее удочку. В течение многих лет она проявляла незаурядную изобретательность и выдержку, чтобы обманывать окружающих. Она себя истязала самым жестоким образом. Втыкала в разные части тела сотню иголок, а когда начиналось воспаление или нагноение, делала надрезы. Отказывалась ходить по малой нужде, и по утрам мочу выводили с помощью катетера. Закачивала в мочевой пузырь воздух, который приходилось специально удалять. Полтора года не передвигалась и хранила молчание, отказывалась от еды, изображала спазмы, обмороки и тому подобное. До того как ее вывели на чистую воду, «больную» осматривали знаменитые врачи, в том числе иностранные, и приходили в ужас от таких страданий. О ее несчастной судьбе писали все газеты, и никто не поставил под сомнение серьезность болезни. Наконец в 1826 году открылась вся правда. Главным мотивом хитроумного надувательства (cette adroite trompeuse[95]) было вызвать восхищение и оторопь у мужчин, а самых умнейших, проницательных и знаменитых выставить форменными дураками. Об этой истории болезни, такой важной с психологической точки зрения, можно прочесть у Герхольдта: «Заметки о болезни Рейчел Герц в период между 1807 и 1826 гг.».
В Люнебурге мать и дочь придумали схему, как вызвать к себе всеобщую симпатию… и разыгрывали ее до конца с обескураживающей решимостью. Дочь жаловалась на непереносимые боли в одной груди, рыдала, обращалась к врачам, перепробовала все лекарства. Боль не утихала. Когда возникло подозрение на рак, она без колебаний согласилась на удаление груди. Никакой злокачественной опухоли тогда не обнаружили. Через несколько лет, когда о ней немного подзабыли, она принялась за прежнее. Ей удалили вторую грудь и вновь убедились в отсутствии всяких показаний. Когда симпатия общества снова пошла на убыль, она стала жаловаться на боли в руке. И опять же настаивала на ампутации. Тут уже возникли подозрения. Ее поместили в больницу, а позже обвинили в публичном обмане и отправили в тюрьму.
Лентин в своем «Приложении к практической медицине» (Ганновер, 1798) рассказывает о медицинском случае, который он непосредственно наблюдал. У юной девушки за десять месяцев, после неоднократных разрезов, извлекли из мочевого пузыря щипцами ни больше ни меньше сто четыре камня. Она самолично их глотала, хотя операции приводили к большим потерям крови и доставляли ей адскую боль. Им предшествовали конвульсии, рвота и другие пугающие симптомы. Она весьма поднаторела в искусстве обмана.
После таких примеров, а их число легко умножить, кто скажет, что девушка ради достижения своей цели не готова причинить себе боль?
Эти заключительные страницы произвели на Чарльза шоковое впечатление, он даже не догадывался о существовании подобных извращений… и у кого – у чистого и прекрасного пола! Он отказывался видеть душевное расстройство, а именно истерию в достойных жалости попытках обретения любви и безопасности. Вернувшись к началу судебного расследования, он погрузился в него с головой. Чарльз, можно сказать, с первых минут отождествил себя с несчастным Эмилем де Ла Ронсьером, а увидев дату в конце отчета, почувствовал, как по спине у него побежали мурашки. В тот самый день, когда этого французского лейтенанта отправили за решетку, он, Чарльз, как раз появился на свет. На какое-то время разум и наука растворились в безмолвной дорсетской ночи, а жизнь выглядела как адская машина, как зловещая астрология, как приговор с момента рождения без права на апелляцию, как вселенский ноль.
Еще никогда он не ощущал себя таким несвободным.
И подверженным бессоннице. Он поглядел на часы. Без десяти четыре. Тишина за окном. Гроза миновала. Чарльз распахнул раму и вдохнул прохладный, но такой чистый весенний воздух. В небе слабо мерцали звезды, с невинным видом отрицая всякое свое влияние, благотворное или злонамеренное. И где она, Сара, сейчас? Наверняка тоже не спит, в миле или двух отсюда, за темнеющим лесом.
Эффект от местного «кобблера» и грогановского бренди давно прошел, осталось лишь глубокое чувство вины. Кажется, в глазах доктора-ирландца он различил злорадство человека, запоминающего беды этого глуповатого столичного джентльмена, чтобы потом разнести их по всему городу. Неумение сохранять тайну – не этим ли печально славится человечество?
Каким же ребяческим, каким недостойным было его поведение! В тот день он потерял не только Уинсайетт, но и самоуважение. Последнее слово избыточно – говоря проще, он потерял уважение ко всему, что его окружает. Жизнь – это яма в Бедламе. За самыми невинными лицами скрываются гнуснейшие козни. Он может себя считать сэром Галаадом, которому открыли глаза на то, что Гвиневра – проститутка.
Чтобы прекратить бессмысленные философствования – ах, если бы он был способен к действиям! – Чарльз снова взял в руки роковой том и перечел некоторые пассажи из статьи Маттая об истерии. Теперь параллели с поведением Сары уже не казались ему такими очевидными. Он начал соотносить свою вину с реальным объектом. Он попытался воссоздать ее лицо, слова, выражение глаз, когда она их произносила… нет, он не мог ее постичь, но при этом полагал, что знает ее, пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было. Описание их встреч, о которых он поведал Грогану… это отложилось в памяти почти дословно. Может, в отчаянной попытке утаить свои истинные чувства он пустил доктора по ложному следу? Преувеличивал ее странности? Недостаточно правдиво излагал то, что она на самом деле говорила?
Уж не приговорил ли он ее, лишь бы не приговорить себя?
Он бесконечно ходил по комнате, ковыряясь в душе и в уязвленной гордости. Что, если она такая, какой себя представляет, – да, грешница, но и на редкость отважная женщина, не закрывающая глаза на свои грехи? И, обессилев в этой страшной битве с прошлым, кричит о помощи?
Почему он позволил Грогану ее судить?
Потому что был больше озабочен тем, чтобы сохранить лицо, а не спасти душу. Потому что со свободой воли у него обстояло дело не лучше, чем у аммонита. Потому что он был вторым Понтием Пилатом, если не хуже, ибо не только одобрил распятие, но и поощрил, нет, спровоцировал события, которые к нему приведут. Разве всему толчок дала не их вторая встреча, когда она хотела уйти, а он ее заставил обсуждать сложившуюся ситуацию?
Он снова распахнул окно. А первый раз он это сделал два часа назад. На востоке забрезжил рассвет. Он разглядывал бледнеющие звезды.
Судьба.
Эти глаза.
Он резко развернулся.
Встреча с Гроганом состоялась, и этого уже не отменишь. Но он поступит ему вопреки, согласно своей совести. Он перешел в спальню. И там, с желчным мрачным лицом, отражавшим внезапную внутреннюю решимость, необъяснимую, пугавшую его самого, стал переодеваться.
29
Подул рассветный ветерок,
Звезда Любви стоит в зените…
Истинное благоразумие состоит не в том, чтобы предпринимать какие-то действия в силу побуждения, а в том, чтобы руководствоваться своим долгом или рассудком.
Красное солнце только покидало приземистые волнистые холмы цвета серенькой горлицы вдоль Чезилского побережья, когда Чарльз, не то чтобы одетый как гробовщик, но с подобающим выражением лица, покинул гостиницу «Белый лев». Небо безоблачное, умиротворяюще ласковое, эфирно-голубое, словно промытое ночной грозой, а воздух терпкий, как лимонный сок, и при этом кристально чистый и очищающий. Если бы сегодня вы вышли в такой ранний час, город Лайм принадлежал бы исключительно вам. Чарльзу в тот уже далекий от нас день повезло меньше: ранние пташки, бесклассовый первобытный народ, простые люди без социальных претензий шли на привычную работу. Один или два человека радостно его приветствовали, получив в ответ категоричный кивок или приподнятую ясеневую трость. Сейчас он бы скорее предпочел встречу с символическими мертвецами, чем с радостными физиономиями, поэтому он с облегчением покинул черту города и вскоре оказался на береговом оползневом уступе.