Сара повернулась и покачала головой.
– Оставьте себе. И, если хватит такой скромной суммы, я предлагаю вам купить какое-нибудь орудие пыток. Миссис Фэйрли, не сомневаюсь, с удовольствием поможет вам его применить против тех, кого нужда заставила искать вашего покровительства.
Смешно сказать, но пару секунд миссис Поултни напоминала Сэма: она стояла с широко открытым ртом.
– Вы… ответите… за эти… слова.
– Перед Богом? А вы уверены, что грядут времена, когда Он обратит свой слух именно к вам?
Впервые за все время их отношений Сара улыбнулась хозяйке; это была едва заметная, но проницательная и выразительная улыбка. Несколько мгновений хозяйка на нее таращилась почти униженно, не веря самой себе, как будто Сара – сатана, явившийся за добычей. А затем, точно краб, приковыляла к креслу и рухнула в него, близкая к обмороку. Сара какое-то время ее разглядывала, а затем в неподобающей манере – если сравнивать с той, чья фамилия Фэйрли[98] – быстро подошла и распахнула дверь. Домоправительница поспешно распрямилась, и в глазах ее появилась тревога, она словно ждала, что вот сейчас на нее набросятся. Но Сара, освободив проход, показала пальцем на задыхающуюся, хватающую себя за горло хозяйку, и это дало миссис Фэйрли шанс устремиться на подмогу.
– Коварная Иезавель! Ты ее убила!
Сара не отреагировала. Она понаблюдала за тем, как домоправительница дала нюхательную соль хозяйке, после чего ушла к себе. Там она подошла к зеркалу, но, вместо того чтобы посмотреть в него, закрыла лицо руками, а потом стала медленно опускать пальцы. Видеть свое отражение оказалось выше ее сил, и через пару секунд она уже стояла на коленях у кровати и беззвучно лила слезы в изношенное покрывало.
А как же молитва? Ей казалось, что она молится.
31
То вздохи распирают грудь,
То руки хочется сомкнуть;
Натянут нерв почти до звона,
И пульс забился учащенно;
Еще вчера глаза в глаза,
Но вот уже косишь в сторонку,
И расползается плетенка, —
Что это, ангела слеза,
Предвестница любовной драмы?
Или мотивчик заурядный:
«Конечно все, и все нескладно»,
О чем горюнились всегда мы?
И вот теперь она мирно спала.
Это резануло глаз, когда Чарльз все-таки отважился заглянуть за перегородку. Она свернулась в клубок, как маленькая девочка, под своим старым пальто, от холода подтянув ноги повыше, а повернутая к стене голова покоилась на темно-зеленом шарфе, словно она желала уберечь распущенные волосы, свое единственное сокровище, от соломы, на которой возлежала. В абсолютной тишине ее дыхание было и видимым, и слышимым. То, что она так мирно спит, показалось Чарльзу настоящим преступлением.
Но при этом он испытал неистребимое желание ее защитить. Порыв был такой силы, что он резко отвел взгляд в шоке от того, что выдвинутые доктором обвинения подтвердились: его так и подмывало опуститься перед ней на колени и утешить… и не просто утешить… темнота и уединение, не говоря уже о позе лежащей, скорее навевали мысли о спальне. Сердце у него билось так, словно он пробежал милю. Тигром был он, а не она. После паузы он поспешно и тихо направился к выходу. Он уже собирался покинуть амбар и вдруг услышал, как произнес ее имя. У него не было такого намерения, и вот поди ж ты.
– Мисс Вудраф.
В ответ тишина.
Он повторил ее имя, чуть громче и уже от себя, тем более что тьма благополучно отступила.
Послышалось слабое шевеление и шуршание, а затем показалось лицо с почти комическим выражением – это она поспешно встала на колени и выглянула из-за перегородки. Сквозь летающую пыль угадывались шок и страх.
– О, простите меня, простите…
Голова исчезла. Он вышел к солнцу. Две серебристые чайки с хриплым криком промчались над головой. Чарльз отшагнул в сторонку, чтобы не попасться на глаза кому-то со стороны маслобойни. Грогана он пока не ждал; ну а вдруг пожалует дояр за сеном? Хотя, казалось бы, зачем, если вокруг зеленеет весенняя трава.
– Мистер Смитсон?
Он вернулся к амбару до того, как она успела его позвать уже с нескрываемой тревогой в голосе. Теперь их разделяли три метра: Сара внутри, Чарльз на углу снаружи. Она успела наскоро привести себя в порядок, надела пальто, а в руке держала шарф, которым, вероятно, воспользовалась как щеткой, чтобы стряхнуть соломинки. В глазах сквозило беспокойство, и хотя черты лица еще сохраняли безмятежность сна, щеки тронул румянец, вызванный бесцеремонной побудкой.
Было в ней что-то дикое. Нет, не лунатизм или истерия… скорее что-то от дикой природы, от трелей того крапивника… первобытная невинность, неукротимый пыл. И как крутой уклон замутил и усугубил его мрачный настрой, точно так же внезапно всплывшее перед ним лицо замутило и усугубило клинические страшилки от достойного доктора Маттая и не менее достойного доктора Грогана. Вопреки Гегелю, викторианцы не отличались диалектическим мышлением, они не рассуждали в категориях противоположностей, плюса и минуса как аспектов целого. Парадоксы их скорее смущали, нежели радовали. Они оценивали не экзистенциальные моменты, а цепочки причин и следствий и обращались к исчерпывающим теориям, которые можно внимательно изучать и исправно применять. Они были заняты строительством, в отличие от нас, так долго занятых разрушением, что созидание представляется столь же эфемерным, как пускание пузырей. Словом, Чарльз для самого себя являл загадку. Он попытался изобразить улыбку.
– Мы здесь никому не попадемся на глаза?
Она проследила за его взглядом в сторону невидимой отсюда маслобойни.
– Подоив корову, он уходит в дом.
Тем не менее она предпочла уйти в амбар, и он последовал за ней. Оба остановились на расстоянии, и он видел только ее спину.
– Вы провели здесь ночь?
Она кивнула. Пауза.
– Вы не голодны?
Сара помотала головой, и снова повисло молчание. Но на этот раз она его прервала.
– Вы уже в курсе?
– Вчера я был в отъезде и не мог прийти.
Молчание.
– Миссис Поултни поправилась?
– Да, насколько мне известно.
– Она на меня очень рассердилась.
– Это только к лучшему. В ее доме вам не место.
– А где мне место?
Он вспомнил, что должен тщательно подбирать слова.
– Послушайте… не стоит посыпать голову пеплом. – Он приблизился на пару шагов. – Все переполошились. Вечером на ваши розыски отправился поисковый отряд. В грозу.
Она повернулась с таким выражением лица, будто ее обманывают, но сразу поняла, что нет. А он в свою очередь понял, что она не обманывает, когда сказала:
– Я не хотела доставить столько хлопот.
– Ничего страшного. Рискну предположить, что на волне всеобщего возбуждения они даже получили удовольствие. Но ясно одно: вы должны покинуть Лайм.
Она опустила голову. Это прозвучало слишком сурово. Поколебавшись, Чарльз шагнул еще вперед и успокаивающе положил руку ей на плечо.
– Не бойтесь. Я пришел, чтобы в этом вам помочь.
Ему казалось, что этим жестом и заверением он немного притушит огонь, который, по словам доктора Грогана, сам разжег, но когда ты представляешь из себя горючую смесь, роль пожарного не для тебя. И Сара пылала. В глазах, устремленных на ее спасителя, плясали огни. Чарльз поспешно убрал руку, но она, не дав ему опомниться, тут же ее схватила и поднесла к губам. А когда он в панике вырвал руку, Сара отреагировала так, как если бы он нанес ей пощечину.
– Дорогая мисс Вудраф, держите себя в руках, умоляю. Я…
– Я не могу.
Эти слова, едва слышные, заставили его умолкнуть. Он пытался убедить себя в том, что они означают другое… она не в силах скрыть благодарности за его благодеяние… он пытался, пытался. Но в голове промелькнули стихи Катулла:
Всех лишаюсь чувств оттого, что тотчас,
Лесбия, едва лишь тебя увижу, —
Голос теряю,
Мой язык немеет, по членам беглый
Заструился пламень, в ушах заглохших
Звон стоит и шум, и глаза двойною
Ночью затмились[99].
В данном случае Катулл перелагал Сапфо, а сапфический стих поныне остается самым точным клиническим описанием любви в европейской медицине.
Сара и Чарльз застыли жертвами тех самых симптомов, о чем они лишь смутно подозревали, и одна готова была это признать, а второй пока отрицал, хотя был не в состоянии развернуться и уйти. Прошло пять или шесть секунд, заполненных бурными, пусть и подавленными, эмоциями. А затем ноги у Сары отказали, и она упала перед ним на колени. Из уст вырвалось признание:
– Я вам солгала. Я сделала все, чтобы миссис Фэйрли меня увидела. И я знала, что она обо всем расскажет миссис Поултни.
Не успел Чарльз взять себя в руки, как снова потерял над собой контроль. Он в ужасе смотрел на воздетое к нему лицо. Его просили о прощении, тогда как он сам просил о направляющей руке, раз уж врачи опять его подвели. Знатные молодые дамы, пошедшие на поджоги и анонимные письма, с забавным почтением к моральным оценкам в черно-белых тонах ждали, готовились к тому, что рано или поздно их поймают с поличным и придется во всем сознаться.
У Сары потекли слезы. Ему в руки приплыла удача, настоящее сокровище, и на другой чаше весов – жалкие выделения из слезоточивых желез, пара капелек, таких крошечных, таких преходящих. А он стоял перед ней, словно это не плачущая женщина, а обрушенная дамба.
– Но почему…
Она подняла глаза, в которых были такая прямота и мольба, такая очевидная исповедь, что никакие слова не нужны, и после столь обнаженного признания повторять «Дорогая мисс Вудраф!» уже невозможно.
Он протянул руки и помог ей подняться. Их взгляды сцепились, точно в гипнозе. Она ему казалась – во всяком случае, эти глазищи, в которых можно было утонуть – сказочно красивой. Прошлое уже не имело значения. Это мгновение длилось дольше века.