Он заключил ее в объятья, увидел, как глаза ее закрылись, и нашел ее губы. Он чувствовал не только их мягкость, но и все ее тело, неожиданно миниатюрное, хрупкое, нежное, уязвимое…
И вдруг с силой оттолкнул.
Лицо у него исказилось, как у закоренелого уголовника, пойманного в момент совершения тягчайшего преступления. Он резко развернулся и выбежал навстречу новому кошмару. И имя ему было не доктор Гроган.
32
Она стояла на крыльце
В муслине белом, на лице
Читался зов, а в доме манко
Играла тихая шарманка.
Накануне Эрнестине не спалось. Прекрасно зная, какие окна в «Белом льве» принадлежат Чарльзу, она не могла не заметить, что еще долго после того, как спящий дом огласили похрапывания тетушки, там продолжали гореть огни. Она ощущала себя обиженной и виноватой почти в равной степени. А когда она встала с постели в шестнадцатый раз и, подойдя к окну, убедилась, что свет все еще горит, чувство вины стало перевешивать. Чарльз явно ею недоволен – и вполне справедливо.
После его недавнего отъезда Эрнестина сказала себе, а затем и тетушке, что этот Уинсайетт ей на фиг не нужен… я думаю, вы бы предпочли другую садовую метафору: не фигу, а кислый виноград. Когда Чарльз уехал к дяде, она рисовала себя хозяйкой дома и уже начала «список необходимых вещей», но неожиданно поставленный на этом крест принес ей даже некоторое облегчение. Женщины, распоряжающиеся большими домами, должны иметь в себе задатки генерала, а у Эрнестины командное начало начисто отсутствовало. Она, конечно, любила роскошь, и ей нравилось, когда ее обслуживают, целуют если не ногу, то руку, однако у нее было достаточно буржуазное представление о пропорциях. Зачем нужны тридцать комнат, когда достаточно пятнадцати? Возможно, эту бережливость она унаследовала от отца, втайне полагавшего, что «аристократ» есть синоним «тщеславной показухи», что не помешало ему построить немалый бизнес на этой ахиллесовой пяте и разжиться в Лондоне домом, коему позавидовали бы многие знатные люди… и ухватиться за шанс получить титул, когда к его горячо любимой дочери посватался Чарльз. Но отдадим ему должное: он, пожалуй, отказался бы от титула виконта как избыточного, а вот баронет выглядел подобающе.
Боюсь, что я слишком несправедлив к Эрнестине, которая, в конце концов, была жертвой обстоятельств, своего нелиберального окружения. Именно оно с его, в сущности, шизофреническим взглядом на общество превратило средний класс в этакий замес из дрожжей и теста. Сегодня мы склонны забывать о том, что когда-то это был великий революционный класс; мы скорее видим закисшее тесто… типично буржуазная реакция, универсальное презрение, эгоистичное и конформистское. Подобное двуличие есть результат одной добродетели этого класса: он единственный из трех главных общественных каст искренне и последовательно презирает себя. И тут Эрнестина не была исключением. Не только Чарльз слышал недоброжелательную холодность в ее голосе, но и она сама. Однако ее трагедия (а по сути, всеобщая) заключалась в том, что она использовала драгоценный дар самопрезрения не по назначению и таким образом становилась жертвой извечного неверия в себя, характерной для всего среднего класса. Вместо того чтобы видеть в его провалах повод отвергнуть классовую систему как таковую, она рассматривала их как побудительную причину подняться выше. Можно ли ее в этом винить? Ведь ее воспитали в безнадежном представлении об обществе как о социальной лестнице, и она просто стояла на низкой ступеньке, откуда ей предстоял путь наверх.
Одним словом, в предрассветный час Эрнестина махнула рукой на сон («Мне стыдно, я себя вела как дочь какого-нибудь драпировщика»), встала, надела пеньюар и отомкнула замочек на своем дневнике. Быть может, Чарльз увидит, что ее окно тоже покаянно светится в непроглядной тьме, сгустившейся после грозы. В общем, она села писать.
Мне не спится. Дорогой Ч. мной недоволен. Меня ужасно расстроили вести из Уинсайетта. Мне хотелось плакать, я вышла из себя и по глупости наговорила много лишнего, за что я прошу прощения у Господа – я ведь сказала это из любви к моему дорогому Ч., а не из злонамеренности. После его отъезда я разрыдалась. Да послужит это мне уроком, я должна принять к сердцу прекрасные слова брачного обряда и повиноваться дорогому мужу моему, даже если мои чувства побуждают меня ему противоречить. Я должна научиться открыто и покорно подчинять свои жуткие взбалмошные вспышки его высшей мудрости. Я должна возжелать его судилища и приковать себя цепями к его сердцу, «Ибо только радостное искреннее покаяние ведет к вратам Царства Небесного».
Вы могли заметить отсутствие привычной сухости в этом трогательном абзаце, так что не один Чарльз умел говорить разными голосами. И как она надеялась на то, что он увидит ночной свет в ее спальне, так сейчас предвосхищала день, когда он ее уговорит поделиться с ним этой интимной исповедью добрачной души. Отчасти она все писала для его глаз… и, как любая викторианка, для Его глаз. После чего с облегчением снова легла в постель, всецело и безраздельно принадлежащая Чарльзу, и не оставила мне иного выбора, кроме как заключить, что в результате она должна себе вернуть ветреного жениха.
Она еще спала, когда четырьмя этажами ниже разыгралась небольшая драма. В то утро Сэм проснулся позже, чем хозяин. И когда он спустился в общую кухню за чаем и сырным тостом (в викторианские времена лишь немногие слуги ели меньше своих господ, если гастрономические возможности бывали ограничены), там его ждала новость, что хозяин уже ушел, а ему к полудню надо упаковать вещи и покинуть гостиницу. Сэм с трудом сохранил лицо. На то, чтобы упаковаться, довольно получаса. Но есть дела и поважнее.
Он тотчас отправился в дом тетушки Трантер. Что он там говорил, мы выяснять не будем, но явно присутствовали трагические нотки, потому что когда тетушка (ранняя по городским меркам пташка) минутой позже спустилась вниз, она застала Мэри рядом с кухонным столом всю в слезах. Саркастически задранный подбородок глухой кухарки не выражал никакой симпатии. Тетушка ненавязчиво допросила служанку, быстро установила причину переживаний и предложила лекарство куда более эффективное, чем Чарльз. Служанка была отпущена с богом, пока мисс Эрнестина почивает; ее тяжелые портьеры обычно раздвигались не раньше десяти, так что у Мэри было почти три часа в запасе. В награду тетушка получила благодарнейшую улыбку, какой в то утро мир еще не видел. А Сэм уже неуклюже торчал посреди Брод-стрит. Бежать без оглядки не стоило – даже навстречу Мэри.
33
Один свою любовь хочу любить,
Не надо знать о знании моем,
Свое виденье не с кем мне делить,
Невидимым останусь я при нем.
Трудно сказать, кто был больше ошарашен – Чарльз, застывший у выхода из амбара, или слуги, стоявшие метрах в десяти поодаль. Сэм был так поражен, что даже забыл убрать руку с талии своей девушки. Эту немую картину сломало появление четвертого персонажа – в дверях амбара внезапно возникла Сара и так же быстро скрылась. Ее можно было бы принять за призрак, но это сыграло свою роль. У Сэма отвисла челюсть, а рука, обнимавшая Мэри, сама упала.
– Какого черта ты здесь делаешь?
– Гуляю, мистер Чарльз.
– Я ведь оставил инструкции…
– Все г’тово, сэр.
Чарльз сразу понял, что это вранье. Мэри отвернулась с такой милой деликатностью. Поколебавшись, Чарльз направился к Сэму, а у того в голове уже пронеслись мысли об отставке или просто о хорошей взбучке.
– Мы ж не знали, мистер Чарльз. Честно, не знали.
Мэри украдкой посмотрела на господина, и в этом взгляде были шок и страх, но и едва заметное восхищение с некой хитрецой. Чарльз обратился к ней:
– Пожалуйста, оставьте нас на минутку. – Девушка кивнула и отошла на почтительное расстояние. Он уставился на Сэма, а тот вмиг превратился в скромнягу лакея и добросовестно разглядывал хозяйские ботинки. – Я сюда пришел по делу, о котором я тебе говорил.
– Да, сэр.
Чарльз понизил голос.
– По просьбе ее лечащего врача. Он в курсе всех обстоятельств.
– Да, сэр.
– Но о них ни в коем случае нельзя ни с кем говорить.
– П’нимаю, мистер Чарльз.
– А она?
Сэм поднял глаза.
– Мэри ник’му не скажет, сэр. Зуб даю.
Теперь уже Чарльз опустил глаза долу. Он чувствовал, что у него горят щеки.
– Очень хорошо. Я… тебе благодарен. Я хочу… вот… – Он полез за бумажником.
– Ну что вы, мистер Чарльз. – Сэм отшагнул назад с подчеркнутым драматизмом, который должен был произвести впечатление на стороннюю наблюдательницу. – Никогда.
Чарльз замешкался. Хозяин и слуга встретились взглядами. Оба, кажется, поняли, что между ними состоялся негласный уговор.
– Ну что ж. Ты свое еще получишь. Только ни слова.
– Чтоб я сдох, мистер Чарльз.
Дав эту мрачную клятву (торжественней и сильнее не бывает), Сэм направился к Мэри, которая его ждала среди дрока и папоротника, в сотне метров от них, и к тому же скромно отвернувшись от собеседников.
Почему местом для свидания они выбрали амбар, остается только гадать. Вероятно, вас удивило, как могла столь рассудительная девушка разрыдаться, когда речь шла всего о нескольких днях разлуки. Но давайте оставим Сэма с Мэри наедине – какое-то время они молча шли по лесу, а затем украдкой посмотрели друг на друга, да так и закатились от беззвучного хохота – и вернемся к раскрасневшемуся Чарльзу.
Поглядев им вслед, он перевел взгляд на амбар, чей внешний вид ни о чем не говорил. Последние события встряхнули его до самого нутра, но, постояв на открытом воздухе, он немного собрался с мыслями. На помощь, как всегда, пришло чувство долга. Преступным образом он сам раздул запретный костер. И в эти минуты жертва, готовая в нем погибнуть, возможно, уже перекинула через балку веревку… Преодолев сомнения, он шагнул в амбар.