Сара стояла чуть поодаль от подоконника, чтобы ее не было видно в окно, и как будто прислушивалась к тому, о чем говорили между собой хозяин и слуга. Чарльз остановился на пороге.
– Вы должны меня простить за то, что я непозволительным образом воспользовался вашей безвыходной ситуацией. – После паузы он продолжил: – И не только сегодня. – Она смотрела в пол. Он с облегчением отметил, что она уже не сердится, а скорее смущена. – Меньше всего я хотел затронуть ваши чувства. Я вел себя глупо. Очень глупо. Вся вина лежит на мне. – Она разглядывала неровный каменный пол между ними в ожидании приговора. – Ущерб уже нанесен, увы. И я прошу вас помочь мне его возместить. – Он как бы предлагал ей откликнуться, но она молчала. – Дела призывают меня в Лондон. Я не знаю, надолго ли. – Она бросила на него мимолетный взгляд. Он, спотыкаясь, продолжил: – Мне кажется, вам следует уехать в Эксетер. Я вас прошу взять эти деньги… в качестве ссуды, если вам угодно… пока вы не подыщете подходящее место… а если вам в дальнейшем потребуется финансовая поддержка… – Он не договорил. Разговор все больше приобретал официальный характер. Какое жалкое впечатление он должен на нее производить! Она повернулась к нему спиной.
– Я вас больше не увижу.
– Не исключено.
– Видеть вас… только ради этого я живу.
Молчание таило в себе страшную угрозу. У него не хватило бы смелости облечь ее в слова. Он ощущал себя, словно в кандалах, и его освобождение пришло внезапно, как к приговоренному сидельцу. Она развернулась и прочитала его мысли.
– Если бы я хотела себя убить, у меня на то было достаточно оснований до этой минуты. – Она посмотрела в окно. – Я принимаю вашу ссуду… с признательностью.
Он закрыл глаза с молчаливой благодарностью. И положил кошелек (не тот, который для него расшила Эрнестина) на карниз у дверей.
– Вы уедете в Эксетер?
– Если таков ваш совет.
– Это мой настоятельный совет.
Она согласно кивнула.
– И вот еще что. В городе поговаривают о том, чтобы поместить вас в лечебницу для душевнобольных. – Она стрельнула в него глазами. – Идея родилась в «доме Марлборо», не сомневаюсь. Не стоит воспринимать это всерьез, и тем не менее… если вы не вернетесь в Лайм, то избавите себя от излишних волнений. – Поколебавшись, он сказал: – Насколько мне известно, на ваши розыски вскоре снова отправят поисковую партию. Вот почему я пришел в такую рань.
– Мой кофр…
– Предоставьте это мне. Я его пришлю в депо Эксетера. Я подумал… если у вас хватит сил, то было бы благоразумнее дойти пешком до Аксмут Кросса. Это избавило бы… – от скандала их обоих. Он отдавал себе отчет в серьезности такой просьбы. Аксмут в семи милях отсюда, а до Кросса, где курсируют экипажи, еще пара миль.
Она кивнула.
– Когда устроитесь на новое место, вы сообщите об этом миссис Трантер?
– У меня нет рекомендательных писем.
– Вы можете сослаться на миссис Талбот. И на миссис Трантер. Я с ней поговорю. И пусть ваша гордость не останавливает вас, если потребуется обратиться к ней за дополнительной финансовой поддержкой. За этим я тоже прослежу до отъезда.
– Это не потребуется. – Она перешла почти на шепот. – Но все равно спасибо.
– Мне кажется, это я должен вас благодарить.
Она заглянула ему в глаза – все равно что метнула дротик. Она видела его насквозь.
– Вы удивительная женщина, мисс Вудраф. Мне очень стыдно, что я не понимал этого раньше.
– Да, я удивительная женщина. – Она сказала это без гордыни и без сарказма, скорее с горькой простотой. И снова повисло молчание. Он терпел сколько мог, а затем достал свои карманные часы с отверстием в крышке – недвусмысленный намек на то, что ему пора уходить. Он чувствовал свою неловкость, свою зажатость, как и ее превосходящее достоинство. Возможно, он до сих пор чувствовал ее губы.
– Вы не составите мне компанию до главной тропы?
Пусть не думает перед их окончательным расставанием, что он ее стыдится. Если вдруг появится Гроган, это уже неважно. Но Гроган не появился. Сара пошла впереди, сквозь мертвый папоротник и живой дрок. Ее волосы переливались в утренних лучах. Она молчала, ни разу не обернулась. Чарльз понимал, что они могут попасться на глаза Сэму и Мэри… даже лучше, пусть увидят их вдвоем в открытую. Наконец они дошли до главной тропы. Сара обернулась. Он остановился рядом и протянул ей руку.
После секундного колебания она протянула свою. Он ее крепко сжал во избежание новых глупостей и пробормотал:
– Я вас никогда не забуду.
Она обратила к нему лицо, в глазах угадывался немой вопрос: видит ли он то, что должен видеть, пока еще не поздно?.. высшую правду, высшие чувства, высшую историю за пределами его представлений об истории. Она словно облекла это в слова, хотя отдавала себе отчет в том, что если он не способен понять ее без слов…
Пауза затянулась. Но вот он опустил глаза и отпустил ее руку.
Спустя минуту он обернулся. Она стояла там, где он ее оставил, и глядела ему вслед. Он приподнял шляпу. Ответного жеста не последовало.
Десятью минутами позже он остановился у морского шлюза, откуда тропа вела к маслобойне. Отсюда открывался вид на поля в сторону Кобба. В отдалении женская фигурка только вышла на тропу, по которой он уже прошел. Он сделал шажок назад, немного поколебался… и продолжил путь к городу.
34
И роза сорванная вянет.
– Ты гулял.
От того, что он переоделся, толку никакого.
– Мне нужно было прочистить мозги. Я не выспался.
– Я тоже. – После паузы она добавила: – Вечером ты говорил, что валишься с ног от усталости.
– Да.
– А сам до часа ночи не ложился.
Чарльз поспешил отвернуться к окну.
– Мне надо было многое передумать.
Эти жесткие наскоки со стороны Эрнестины свидетельствовали о том, что средь бела дня ей не очень-то удавалось держать себя в узде, в чем она себе поклялась ночью. А знала она – через Сэма, Мэри и озадаченную тетушку – не только об утренней прогулке Чарльза, но и о его планах нынче же уехать из Лайма. Впрочем, она решила не требовать от него объяснений столь внезапного решения, а подождать, когда его светлость заговорит об этом сам.
Когда же Чарльз наконец приехал ближе к одиннадцати, она чопорно поджидала его в задней гостиной, однако он нелюбезно затеял продолжительную беседу – и, того хуже, на пониженных тонах – с тетушкой в прихожей. Словом, Эрнестина внутренне закипала.
Не в последнюю очередь ее обиды были связаны с тем, что она с особым рвением продумала свой утренний туалет и не заслужила от него ни словечка похвалы. Она вышла в розовом «платье к завтраку» с широким рукавом и узкой манжетой. Рукав пышными складками, этакими кипящими волнами из газа, спускался вниз и сжимал запястье. Все это отменно подчеркивало ее стройность; не говоря уже о белых ленточках, вплетенных в гладкие волосы, и о ненавязчиво притягательном аромате лаванды. Она была самой Афродитой на ложе из белоснежного льна… правда, со слегка помятыми глазами. Чарльз мог бы и съехидничать, однако он изобразил улыбку, сел рядом на кровать, взял ее руку и погладил.
– Моя дорогая, я прошу прощения. Сегодня я сам не свой. И боюсь, что мне надо ехать в Лондон.
– О Чарльз!
– Мне бы этого ужасно не хотелось. Но новый поворот событий вынуждает меня обратиться к Монтегью. – Речь шла о поверенном (тогда еще не было бухгалтеров), который вел его дела.
– Ты не можешь подождать до моего возвращения? Всего десять дней.
– Я за тобой заеду и привезу сюда.
– А что, мистер Монтегью сам не может приехать?
– Увы. Слишком много бумажной волокиты. К тому же есть еще одна причина: я должен сообщить эту новость твоему отцу.
Она высвободила руку.
– Он-то тут при чем?
– Детка, конечно, при чем. Он доверил тебя моей заботе. Столь серьезные перемены…
– Но ведь у тебя остается личный доход!
– Да… я, конечно, не буду бедствовать, но есть ведь и другие соображения. Титул…
– Ах да, я и забыла. Как я могу выйти за обычного простолюдина! – В ее твердом взгляде сквозил сарказм.
– Солнце мое, наберись терпения. Такие вещи надо проговаривать. За тобой дают немалое приданое. Конечно, наши чувства – это главное. Но еще существуют… правовая и контрактная сторона брачного союза, которые…
– Чепуха!
– Моя дорогая Тина…
– Ты прекрасно знаешь, что они позволили бы мне выйти замуж хоть за гугенота, если бы я пожелала.
– Возможно. Но даже самые заботливые родители предпочитают быть в курсе…
– Сколько комнат в «Бельгравии»?
– Понятия не имею. – Помешкал и добавил: – Пожалуй, двадцать.
– Ты как-то обмолвился, что твой годовой доход составляет две с половиной тысячи фунтов. А с моим приданым…
– Дело не в том, достаточно ли средств для нашего комфорта при изменившихся обстоятельствах.
– Хорошо. Предположим, папа скажет тебе, что ты не получишь моей руки. Что тогда?
– Ты не желаешь меня понять. Я знаю свой долг. В такой момент важна каждая мелочь.
Они обменивались фразами, избегая визуального контакта. Эрнестина опустила голову в бунтарском несогласии. Он встал.
– Это всего лишь формальность. Но формальности бывают важны.
Она упрямо глядела в пол.
– Я устала от Лайма. Я вижу тебя здесь реже, чем в городе.
Он улыбнулся.
– Какой абсурд.
– Мне кажется, меньше.
В уголках рта залегли угрюмые складки. Она не даст себя утихомирить. Чарльз подошел к камину и, положив руку на полку, улыбнулся Эрнестине, но это была безликая улыбка, скорее маска. Ему не нравилось, когда она своевольничала, это так контрастировало с ее тщательно продуманными туалетами, которые должны были подчеркивать полную неадекватность окружающих. Предвестницей предложенной обществу «приличной одежды» стала недостойная миссис Блумер лет за пятнадцать до описываемых событий, но эту раннюю попытку брючного костюма полностью перечеркнул кринолин – маленький нюанс большой важности в нашем понимании викторианских женщин. Им предложили нечто здравое, а они выбрали шесть футов кружевного безумия, превзошедшего самые безумные выходки в искусствах малых форм.