Воистину, Выгода и Прямота (в таком порядке) могли бы быть его девизом. Он много приобрел от великих социоэкономических перемен 1850–1870 годов, когда сместились акценты: с мануфактуры к продаже, с производителя к покупателю. Эта первая большая волна серьезного потребления прекрасно отразилась в его бухгалтерских книгах, а в порядке компенсации – в подражание предыдущему поколению дельцов-пуритан, которые охоте на лис предпочитали охоту за грехом – мы получили честного христианина в частной жизни. Если наши магнаты коллекционируют предметы искусства, прикрывая значительные вложения красивой патиной филантропии, то мистер Фриман делал щедрые пожертвования Обществу распространения христианской мудрости и ему подобным воинствующим организациям. Его помощники, практиканты и прочие сотрудники жили в ужасных условиях и нещадно эксплуатировались по сегодняшним меркам, однако по представлениям 1867 года предприятие Фримана считалось очень даже передовым, образцом для подражания. Когда его душа отлетит на небеса, он оставит на земле счастливую команду, а его наследники будут получать приличную прибыль.
Он выглядел, как такой суровый директор школы с цепкими серыми глазами, заставлявшими объект наблюдения чувствовать себя некондиционным манчестерским товаром. Впрочем, он выслушал новости Чарльза, никак не выражая своих эмоций, а когда тот закончил, мрачно кивнул. Последовало молчание. Разговор происходил в кабинете мистера Фримана; мы говорим о его доме в Гайд-парке. Профессия не отложила на кабинет никакого отпечатка. Вдоль стен полки с подобающе серьезными на вид книгами; бюст Марка Аврелия (или это лорд Палмерстон в ванне?); парочка больших, хотя и неразборчивых гравюр, то ли карнавалы, то ли битвы, так сразу и не скажешь, они производили впечатление недооформленного мира, совершенно далекого от сегодняшних реалий.
Мистер Фриман прокашлялся и опустил взгляд на золотисто-красное сафьяновое покрытие письменного стола. Казалось, вот сейчас он вынесет приговор, но нет, передумал.
– Это даже удивительно. Весьма удивительно.
Молчание тянулось, и Чарльза все это отчасти раздражало, а отчасти забавляло. Он понимал, что его ждет горькая пилюля от сурового папа́. Но поскольку сам напросился, оставалось только страдать и глотать. Реакция мистера Фримана была скорее реакцией дельца, чем джентльмена. У него сразу промелькнула мысль, что Чарльз пришел просить об увеличении приданого. Он легко мог себе это позволить, но одновременно его ужаснула другая мысль – что, если Чарльз с самого начала знал о возможном дядином браке? Больше всего на свете он не терпел быть обставленным в серьезных сделках… К тому же эта сделка касалась самого драгоценного для него объекта.
Наконец Чарльз прервал молчание.
– Не знаю, надо ли добавлять, что это решение моего дяди явилось для меня полной неожиданностью.
– Разумеется, разумеется.
– И я посчитал своим долгом сразу же поставить вас в известность – при личной встрече.
– Вы поступили очень правильно. А Эрнестина… уже знает?
– Я сообщил ей первой. Она, конечно, находится под влиянием чувств, коих она меня удостоила. – Он помедлил, а затем сунул руку в карман. – Она передала для вас письмо. – Он встал и положил конверт на стол. Мистер Фриман уставился на конверт серыми проницательными глазами, при этом явно думая о другом.
– У вас тем не менее довольно приличный годовой доход, не так ли?
– Не могу сказать, что меня оставили нищим.
– Добавим сюда вероятность того, что вашему дяде может не повезти с наследником.
– Пожалуй.
– И что вы получаете Эрнестину не без приданого.
– Вы очень великодушны.
– И что однажды меня призовут к вечному покою.
– Дорогой сударь, я…
Джентльмен победил. Мистер Фриман поднялся.
– Один на один мы можем говорить такие вещи. Я буду с вами предельно откровенен, дорогой Чарльз. Для меня главным соображением является счастье моей дочери. И мне нет необходимости напоминать вам, чего стоит этот приз. Когда вы попросили у меня ее руки, не в последнюю очередь вашим достоинством я посчитал гарантию того, что ваш союз будет основан на равном уважении и равной ценности. Вы заверили меня в том, что изменение ваших обстоятельств явилось для вас громом среди ясного неба. Никакой противник вашей моральной твердости не сумел бы вас подвигнуть на низость. В этом состоит моя убежденность.
– И тем более моя, сэр.
Снова молчание. Подтекст был ясен безо всяких слов: теперь вокруг свадьбы пойдут грязные сплетни. Про Чарльза станут говорить, что он догадывался о том, что его лишат наследства, еще до того, как он сделал предложение; а над Эрнестиной будут посмеиваться – дескать, лишилась титула, а ведь легко могла его купить в другом месте.
– Я должен прочитать письмо. Прошу меня извинить. – Он вооружился солидным золотым ножом для вскрытия писем и разрезал конверт.
Чарльз отошел к окну и стал разглядывать деревья в Гайд-парке. На Бэйсуотер-роуд, за вереницей экипажей, он увидел девушку – судя по виду, продавщицу или служанку, – сидевшую на скамейке перед ограждением. К ней подошел солдат в красном мундире. Он громко отсалютовал, она обернулась. С такого расстояния невозможно было разглядеть ее лица, но стремительность разворота не оставляла сомнений: это любовники. Солдат на секунду прижал ее руку к своему сердцу. Оба что-то сказали. Потом она взяла его под руку, и они медленно пошли в сторону Оксфорд-стрит. Чарльза настолько захватила эта сценка, что он вздрогнул от неожиданности, когда сзади подошел мистер Фриман с письмом в руке. Улыбающийся.
– Пожалуй, я прочитаю вслух, о чем она пишет в постскриптуме. – Он поправил на носу очки в серебряной оправе. – «Если вы хоть на секунду прислушаетесь к глупостям, которые говорит Чарльз, я с ним сбегу в Париж». – Он изобразил серьезное лицо. – Кажется, нам не оставили выбора.
Чарльз слабо улыбнулся.
– Если вам требуется больше времени, чтобы обдумать…
Мистер Фриман положил ладонь на плечо педанта.
– Я ей напишу, что восхищаюсь ею в беде даже больше, чем в радости. И мне кажется, чем скорее вы вернетесь в Лайм, тем будет лучше.
– Вы проявляете ко мне исключительную доброту.
– Меньше, чем вы, делая счастливой мою дочь. Не все ее письмо выдержано в таком фривольном тоне. – Он взял гостя под локоть и повел обратно в комнату. – Мой дорогой Чарльз… – дальнейшая фраза доставила мистеру Фриману определенное удовольствие. – Я не считаю, что необходимость регулировать расходы, связанные с первым браком, – это так уж плохо. Но если обстоятельства… вы меня понимаете.
– Вы очень добры…
– Ни слова больше.
Мистер Фриман вытащил брелок с ключом, открыл выдвижной ящик стола и убрал в него письмо от дочери, как если бы это был документ государственной ценности… или, возможно, он разбирался в слугах лучше других хозяев викторианской эпохи. Заперев ящик, он посмотрел на Чарльза, который сейчас сам имел вид слуги – пускай привилегированного, но под контролем этого коммерческого зубра. И ждать можно было худшего. Не исключено, что доброту мистера Фримана определял не только врожденный джентльмен.
– Вы позволите мне, пользуясь удобным моментом, открыть вам сердце в отношении другой темы, касающейся вас и Эрнестины?
Чарльз вежливо кивнул, но мистер Фриман, казалось, пребывал в некотором замешательстве. Он как-то суетливо положил нож на место и приблизился к окну, от которого они недавно отошли. Затем повернулся.
– Мой дорогой Чарльз, я считаю, что мне повезло во всех отношениях. Кроме одного. – Он разглядывал ковер под ногами. – У меня нет сына. – Тут он поднял на зятя испытующий взор. – Я понимаю, как вы должны презирать коммерцию. Это ведь не занятие для джентльмена.
– Вы лукавите, сэр. И сами являетесь живым опровержением сказанного.
– Вы всерьез так считаете? Или это другой образчик лукавства?
Серо-стальные глаза так и впились в гостя. Чарльз даже растерялся. Он развел руками.
– Я вижу то, что должен видеть любой разумный человек: коммерция приносит огромную пользу, она занимает важное место в жизни нашего…
– Ну да. Так сказал бы любой политик. А как иначе, когда от этого зависит процветание страны. Но согласитесь ли вы с утверждением, что вы далеки… от торговли?
– Передо мной никогда не возникала такая дилемма.
– А если возникнет?
– Вы хотите… чтобы я…
Только сейчас до него дошло, к чему ведет будущий тесть. А тот, видя его замешательство, выпустил вперед джентльмена.
– Разумеется, я не имею в виду, что вы должны вникать в повседневные дела. Для этого у меня есть начальники, клерки и так далее. Но мой бизнес процветает, Чарльз. В следующем году мы откроем товарные базы в Бристоле и Бирмингеме. И это лишь начало. Я не могу вам предложить географическую или политическую империю. Но я уверен, что однажды своего рода империя окажется в руках Эрнестины и в ваших руках. – Мистер Фриман стал ходить взад-вперед. – Когда мне стало ясно, что вы связываете свои будущие обязанности с дядиным имением, я промолчал. А сейчас скажу: у вас есть энергия, образование, большие способности…
– Зато мое невежество… в плане того, на что вы намекаете… можно назвать тотальным.
Мистер Фриман отмахнулся.
– В делах важна неподкупность, способность внушать уважение, умение оценивать людей – все это куда важнее. А эти качества, по-моему, вам присущи.
– Я не уверен, что вполне понимаю, к чему вы клоните.
– В данный момент – ни к чему. В ближайшие год-два все ваши мысли будут заняты браком. Другие заботы и интересы не привлекут вашего внимания. Но если ситуация изменится… и вы захотите узнать больше о торговом бизнесе, который вам через Эрнестину однажды достанется по наследству, то я… и моя жена, добавлю… с превеликим удовольствием подогреем этот интерес.
– Меньше всего я хотел бы показаться неблагодарным, но… это настолько не совпадает с моими природными наклонностями… при скромных талантах…