Чарльз обнаружил проститутку в плохо освещенном парадном, спиной ко входу. Она не обернулась, но, услышав, как дверь за ним закрылась, стала подниматься по ступенькам. Откуда-то доносились голоса, пахло кухней.
Они поднялись на два пролета по затхлой лестнице. Девица открыла дверь и дала ему пройти первым, прежде чем запереть ее на щеколду. Она зажгла газовую лампу над очагом, разворошила огонь и подбросила еще углей. Чарльз огляделся. В комнате все, кроме кровати, изношенное, но безукоризненно чистое. Кровать из чугуна и меди, до того отполированной, что посверкивает, как золото. В углу ширма, за ней просматривается умывальник. Несколько простеньких украшений, на стенах дешевые гравюры. Вытертые хлопчатобумажные портьеры задернуты. В этой комнате ничто не намекало на роскошные забавы, для которых она предназначалась.
– П’рстите меня, сэр. Чувствуйте себя к’к дома. Я скоро.
Она ушла в дальнюю комнату. Там было темно, и он заметил, что она очень осторожно прикрыла за собой дверь. Он встал спиной к огню. Из соседней комнаты донесся бормоток проснувшегося ребенка, которого она тихо зашукала. Дверь снова открылась, и девица вернулась. Она успела снять шляпу и шаль. На лице заиграла нервная улыбка.
– Эт моя девочка, сэр. Она ш’меть не будет. Тихая как мышка. – И, почувствовав неодобрение, поспешила продолжить: – Если вы г’лодный, тут рядом бифштексная.
Чарльз не был голодный… теперь уже и в сексуальном отношении. Он с трудом выдержал ее взгляд.
– Пожалуйста, себе что-нибудь закажите. Я… ничего не хочу… ну разве что вина, если у них есть.
– Фр’нцузкое или немецкое, сэр?
– Стакан рейнвейна… вы не против?
– Сп’сибо, сэр. Я п’шлю мальчишку.
Она вышла, и он услышал ее крик в вестибюле, который никак нельзя было назвать ласковым:
– Гарри!
О чем-то они там поговорили, хлопнула входная дверь. Когда она вернулась, Чарльз спросил, не должен ли он оплатить расходы. Но оказалось, что эта услуга включена.
– Не х’тите присесть, сэр?
Она протянула руки, чтобы забрать его шляпу и трость. Он их отдал и, откинув полы сюртука, уселся у огня. Угли, которые она подкинула, горели плохо. Она опустилась на колени перед очагом и пустила в ход кочергу.
– Уголь-то отличный, да все никак не разг’рится. Дом старый, п’двал сырой.
Он разглядывал ее профиль в красных отблесках огня. Лицо красивым не назовешь, но здоровое, спокойное, безо всякой мысли. Бюст выразительный, запястья и руки на удивление изящные, почти хрупкие. Эти руки и копна волос мгновенно вызвали приступ желания. Ему захотелось к ней притронуться, но он удержался. Для начала лучше хлебнуть винца. Пару минут ничего не происходило. Потом она подняла на него глаза, и он улыбнулся. Впервые за весь день он испытал мимолетное чувство умиротворения.
Она перевела взгляд на огонь и тихо сказала:
– Он счас в’рнется. Тут рядом.
И снова молчание. Для викторианской эпохи куда как странно. Даже в интимной супружеской жизни люди руководствовались железными правилами условностей. А тут Чарльз сидел у огня рядом с женщиной, о существовании которой час назад он даже не подозревал, абсолютно…
– Отец вашей девочки?..
– Он с’лдат, сэр.
– Солдат?
Она глядела в огонь, погрузившись в воспоминания.
– Он счас в Индии.
– Он не готов на вас жениться?
Она улыбнулась его наивности и помотала головой.
– Он дал мне денег перед родами.
Тем самым дала понять, что солдат, как человек приличный, сделал все что мог.
– А другой способ заработка вы не рассматривали?
– Полный р’бочий день мне не подходит. А так я плачу, чтоб приглядели за Мэри, пока я… – Она повела плечами. – Раз ступила на эту д’рожку, считай, все. А дальше выкручивайся, как умеешь.
– По-вашему, это достойная жизнь?
– Я др’гой не знаю, сэр.
Прозвучало без стыда и сожаления. Ее судьба расписана, а на то, чтобы это отрефлексировать, не хватало воображения.
Послышались шаги на лестнице. Она поднялась и открыла дверь до того, как в нее постучали. Чарльз увидел подростка лет тринадцати, которого, надо полагать, научили не пялиться на гостей; он стоял, глаза в пол, пока она поставила поднос на столик у окна и вернулась с кошельком. Звякнула горсть мелких монет, после чего дверь тихо закрылась. Она налила стакан и поднесла ему, а полбутылки поставила на треножник возле очага, словно любое вино требовало подогрева. Потом села и сняла с подноса салфетку. Чарльз украдкой разглядел маленький пирог, картошку и стаканчик с чем-то белым – по-видимому, джин с водой, так как вряд ли она могла заказать просто воду. Что касается его рейнвейна, то он был кислый, но Чарльза это не остановило – надо же как-то притупить все чувства.
Потрескивание разгоревшегося огня, шипение газовых горелок, звяканье столовых приборов… одно непонятно: каким образом они когда-нибудь перейдут к тому, ради чего он сюда пришел? Он осушил второй стакан уксусного вина.
Однако она довольно быстро разделалась с трапезой и унесла пустой поднос. Потом ушла в темную комнатку, где спала маленькая дочь, и буквально через минуту снова появилась уже в белом пеньюаре. Распущенные волосы струились по спине. То, как старательно она придерживала ворот пеньюара, говорило о том, что он надет на голое тело. Чарльз встал.
– Не тор’питесь, сэр. Допейте свое вино.
Он опустил глаза на недопитую бутылку так, будто впервые ее увидел. Потом кивнул, снова сел и наполнил стакан. А она, уже одной рукой сжимая верх пеньюара, другой уменьшила работу газовой горелки до двух единиц. Теплый свет от пламени омывал ее, смягчал черты юного лица. Она опустилась на колени перед очагом, протянула обе руки, и пеньюар раскрылся, обнажив, хотя и не до конца, белую грудь.
Глядя на огонь, она спросила:
– Сесть к вам на к’лени, сэр?
– Да… пожалуйста.
Он опустошил стакан. Снова прижав ворот, она встала, непринужденно пристроилась у него на скрещенных коленях и обхватила его за плечи. Он положил ей на талию левую руку, а правая с вызывающей неестественностью лежала на подлокотнике. Наконец она отпустила ворот и погладила его по щеке. Потом поцеловала в другую щеку. Их взгляды встретились. Она, как показалось, робко поглядела на его рот, но к делу приступила без всякой робости.
– Вы т’кой симпатичный жентльмен.
– А вы хорошенькая.
– Вам нравятся плохие девчонки?
Он обратил внимание на то, что она перестала добавлять «сэр». Его левая рука крепче сжала ее талию.
Она взяла непослушную правую руку Чарльза и засунула себе за вырез. В его ладони оказался упругий холмик. Она привлекла его к себе, и они стали целоваться, пока рука, вспоминая запретную женскую плоть, ее шелковистые контуры, эту почти забытую поэзию, в полной мере насладилась размером груди и скользнула ниже, к изгибу талии. Полная нагота. Изо рта попахивало луком.
Не это ли вызвало у него первую волну тошноты? Он постарался ее скрыть, как бы раздвоившись: один Чарльз явно перебрал, а второй испытывал сексуальное возбуждение. Пеньюар бесстыже сполз до округленного животика, где под лобковой порослью таился темный колодец. Его откровенно соблазняли белые ляжки, зрительно и на ощупь. Рука ниже талии не опустилась, зато гуляла наверху – по голым грудкам, шее, плечам. Больше инициативы, после того как сама запустила под пеньюар его руку, она не предпринимала, став его пассивной жертвой: ее головка покоилась на его плече, такая теплая мраморная статуя, ню в стиле этти[113], счастливо завершенная греза Пигмалиона. Накатила вторая волна тошноты. Она что-то почувствовала, но поняла по-своему.
– Я слишком тяжелая?
– Нет… так…
– Кр’вать у меня мягкая.
Она отошла, аккуратно сложила покрывало и, повернувшись к нему, позволила пеньюару упасть на пол. Хорошо сложена, аппетитные ягодицы. Она села, сунула ноги под простыню, вытянулась и закрыла глаза – очевидно, так она себе представляла позу одновременно целомудренную и распутную. Угольки ярко замерцали, отбрасывая дрожащие лучи, и позади нее, на стене, заплясали тени от боковин кровати. Чарльз поднялся, борясь с бурлением в желудке. Вот тебе и рейнвейн; каким же надо быть идиотом, чтобы пить это пойло. Она открыла глаза и посмотрела на него. Поколебалась и протянула к нему свои изящные белые ручки. Он жестом показал на свой сюртук.
Через несколько секунд, почувствовав себя немного лучше, он стал раздеваться. Одежду он тщательно, чего никогда не делал дома, складывал на спинке стула. Ему пришлось сесть, чтобы расшнуровать ботинки. Он глядел на огонь, пока снимал брюки и нижнее белье, которое по тогдашней моде было пониже колен. А вот снять рубашку он не смог. Снова подступила тошнота. Он ухватился за украшенный кружевами камин, прикрыл глаза и постарался взять себя в руки.
На этот раз она приняла его промедление за робость и откинула простыню, как бы приглашая его в постель. Он заставил себя подойти. Она подвинулась, а прикрывать себя не стала. Он глядел на нее сверху вниз. Она протянула руки. Он не реагировал, ощущая только головокружение и накатывающие волны из смеси молочного пунша, шампанского, кларета, портвейна и чертова рейнвейна…
– Я не знаю вашего имени.
Она улыбнулась, взяла его за руки и притянула к себе.
– Сара, сэр.
И тут случился жуткий спазм. Он развернулся боком, и его стало выворачивать прямо на подушку, а она, отпрянув, в ужасе на все это смотрела.
41
О, фавн танцующий, лети
На сладострастный пир души.
И дальше, выше поспеши —
И землю в небо обрати.
В энный раз за утро Сэм поймал на себе взгляд поварихи, подошел к колокольчикам над кухонной дверью и с громким перезвоном подбросил их к потолку. Вот и полдень. Казалось бы, радуйся, что получил свободное утро, но он бы предпочел его провести в более приятной женской компании, чем с дородной миссис Роджерс.