– Он сам не свой, – повторила вдова тоже в энный раз. Впрочем, если она и злилась, то, конечно, не на молодого хозяина наверху, а на Сэма. Вот уже два дня, с тех пор как они с мистером Чарльзом вернулись из Лайма, слуга постоянно намекал на какие-то страшные тайны. Правда, он милостиво поделился новостью из Уинсайетта, но при этом все время добавлял: «Есть еще кой-что конфи-данциальное (так он произносил это иностранное слово), о чем пока нельзя говорить, миссис Роджерс. Но я видел такое, аж глазам своим не поверил».
У Сэма был реальный повод для огорчения. Хозяин не отпустил его на вечер, а сам отправился к мистеру Фриману. В результате Сэм проторчал дома до полуночи, а когда входная дверь открылась, его встретило совершенно белое лицо и взгляд исподлобья.
– Ты почему не в постели?
– Вы ж не сказали, что будете ужинать не дома, мистер Чарльз.
– Я был в клубе.
– Да, сэр.
– И нечего на меня так нахально таращиться.
– Да, сэр.
Сэм протянул руки, чтобы забрать – или, скорее, ловить – все подряд, начиная с уличной одежды и заканчивая злобным взглядом. Хозяин с величественным видом поднимался по лестнице. Голова уже совсем протрезвела, чего не скажешь о теле, и слуга проводил его с едкой ухмылочкой, которая, к счастью для него, осталась незамеченной.
– Вы правы, миссис Роджерс. Он сам не свой. Домой вернулся пьяный в зюзю.
– Трудно поверить, что с ним такое могло случиться.
– Есть много т’кого, в’ что вам будет трудно поверить. Вчера был как раз т’кой случай.
– Он же никогда от своего не отступает!
– Из меня правду клещами не вытащишь. – У поварихи от волнения вздымалась грудь. Она была на грани срыва. Сэм улыбнулся. – А вы видите насквозь. Ох, миссис Роджерс.
Что не удалось клещам, то запросто бы вышло у чувства обиды, но Сэма спас, а планы миссис Роджерс сорвал звон колокольчика. Сэм подхватил канистру с двумя галлонами горячей воды, которая все утро терпеливо ждала в углу своего часа, подмигнул поварихе – и был таков.
Существуют два вида похмелья: в одном случае ты чувствуешь себя разбитым и ни на что не способным, а в другом – разбитым, но в ясном сознании. У Чарльза был второй вариант; он уже встал с постели и позвонил в колокольчик. Он отчетливо помнил события предыдущей ночи.
Рвота в чужой спальне подавила на корню опасное сексуальное возбуждение. Девица, чье имя так неудачно прозвучало, поспешно вскочила, натянула пеньюар и повела себя как профессиональная сиделка вместо обещанной профессиональной проститутки. Она усадила Чарльза на стул перед очагом, в котором он увидел пустую бутылку из-под рейнвейна, и его тут же опять стошнило. Но на этот раз она успела подставить миску из рукомойника. В паузах между приступами он со стоном выговаривал:
– Вы меня извините… такой конфуз… что-то с желудком…
– Все хор’шо, сэр, все хор’шо. Не сдерживайтесь.
И он не сдерживался. Она сходила за шалью и набросила ему на плечи. Он сидел, такой нелепый, как согбенная старушка, что склонила голову над тазиком, стоящим у нее на коленях. Через какое-то время он почувствовал себя немного лучше. Может, он хочет поспать? Да, но в своей постели. Она выглянула на улицу и ушла в другую комнату, а он начал кое-как одеваться. Вернулась она уже в уличном платье. Он оторопело на нее уставился.
– Вы собираетесь…
– Выз’ву вам экипаж. А вы тут п’дождите.
– Да… спасибо…
Он снова сел, а она спустилась вниз и вышла из дома. Хотя он далеко не был уверен в том, что приступы тошноты остались позади, в психологическом отношении он испытывал глубокое облегчение. Какими бы ни были его первоначальные намерения, непоправимого деяния он не совершил. Чарльз глядел на играющее пламя, и на его губах, как это ни покажется удивительным, появилась слабая улыбка.
Вдруг из соседней комнаты донесся тихий плач. Потом пауза, и снова плач, уже громче и продолжительнее. Девочка, очевидно, проснулась. Этот плач – завывания, пауза, завывания, пауза – становился невыносимым. Чарльз подошел к окну и раздвинул занавески. Из-за тумана видимость была неважная. Ни души. Стук копыт здесь явно раздается нечасто, и девушка, видимо, ушла на поиски экипажа. Пока он стоял в нерешительности, где-то забарабанили в стену, и возмущенный мужской голос что-то прокричал. Чарльз положил на стол шляпу и трость и приоткрыл дверь в соседнюю комнату. Пробившийся луч осветил платяной шкаф и старый сундук. Комнатенка была крошечная. В дальнем углу, возле закрытого комода, стояла раскладная кроватка. От пронзительного воя напряглись барабанные перепонки. Чарльз нескладно застыл на пороге, этакий страшный черный великан.
– Тише ты, тише. Твоя мама скоро вернется.
Незнакомый голос все только усугубил. Крики сделались такими отчаянными, что казалось, сейчас проснется весь квартал. В отчаянии Чарльз стукнул себя по голове, а затем шагнул в темноту. Перед ним была такая кроха, когда слова бессильны. Он наклонился и погладил ее по головке. Горячие пальчики вцепились в его пальцы, но крики слабее не стали. Сморщенный ротик выдавал из себя страх с изумляющей мощью. Надо было срочно найти спасительную уловку – и Чарльз ее нашел. Он извлек часы-брегет, отсоединил цепочку от жилетки и стал раскачивать брегет над самым личиком. Сработало мгновенно. Крики сменились похныкиванием, а ручки сразу потянулись к серебряной игрушке, которой она завладела. Через мгновение часы исчезли среди простынок, а малышка попыталась сесть, но у нее не получилось. И она снова завопила в голос.
Чарльз попробовал подсадить ребенка к подушке и, поддавшись искушению, вытащил девочку в длинной рубашонке из кроватки и присел вместе с ней на комод. Он продолжил раскачивать брегет перед ее носом, а она с готовностью к нему тянулась. Такой викторианский ребенок с пухлым личиком и черными глазками-пуговками, чудо-репка с черными волосами. Она мгновенно забыла о своих слезах. Ее радостное бульканье, когда она наконец поймала желанный брегет, позабавило Чарльза. Она что-то залепетала, а он стал ей поддакивать: «Да, да, умничка, красавица». Ему вдруг померещилось, что рядом стоят сэр Том и сын епископа… так заканчивается их совместный дебош. Ох уж эти темные лабиринты, эти загадочные пересечения.
Он улыбнулся. Сейчас он испытывал не столько сентиментальную нежность к маленькому существу, сколько обретение утраченного чувства иронии, иными словами, веры в себя. В начале вечера, сидя в карете сэра Тома, Чарльз испытал ложное ощущение существования исключительно в настоящем, как если бы он перечеркнул свое прошлое и будущее и с головой окунулся в безответственное забытье. Сейчас же в нем проснулась глубинная интуиция, и он кое-что понял про великую человеческую иллюзию в отношении времени: якобы оно сродни не столько истине, сколько дороге, где ты видишь себя и смутно догадываешься, в какой точке окажешься… или это комната, находящаяся в такой непосредственной близости, что ты ее просто не видишь.
Опыт Чарльза коренным образом отличался от сартровского. Простая мебель вокруг, теплый свет из соседней комнаты, мирные тени, а в довершение этот комочек у него на коленях, почти невесомый после веса ее мамаши (но о ней он сейчас не думал)… это были не враждебные, посягающие на его личность предметы, а ее неотъемлемые и дружественные составляющие. Истинным адом было бесконечное пустое пространство, которое, благодаря этим предметам, отодвигалось от него подальше. Ему даже хватило смелости прямо взглянуть в свое будущее, являющееся всего лишь частью этой жуткой пустоты. Что бы с ним ни случилось, такие моменты будут повторяться, их надо искать и находить.
Дверь приоткрылась. На пороге стояла проститутка. Свет падал сзади, поэтому ее лица он разглядеть не мог, но нетрудно было догадаться, что она на секунду-другую встревожилась. А потом успокоилась.
– О, сэр. Она плак’ла?
– Было дело. Кажется, опять уснула.
– Мне пр’шлось топать до Уоррен-стрит. Здесь не б’ло ни одного экипажа.
– Вы очень любезны.
Он передал ей ребенка, посмотрел, как она укладывает его в постель, потом развернулся и вышел. Он отсчитал пять соверенов и оставил их на столе. Девочка проснулась, и мать стала ее успокаивать. Чарльз, мгновение помешкав, молча покинул квартирку.
Он уже сидел в экипаже, когда девица выскочила из дома и подбежала к дверце. Она казалась озадаченной, чуть ли не обиженной.
– О сэр… сп’сибо. Сп’сибо.
Только сейчас он увидел в ее глазах слезы. Для бедного человека нет большего шока, чем незаслуженные деньги.
– Вы смелая и добрая.
Он коснулся ее руки, лежавшей на дверце. И постучал тростью в потолок, дав знак вознице трогать.
42
История – это не отдельная личность, использующая других людей для достижения своих целей. История есть не что иное, как действия людей, преследующих свои цели.
Чарльз, как мы выяснили, вернулся в Кенсингтон уже не в таком филантропическом настроении, в каком он покинул проститутку. В дороге его опять затошнило, и у него было достаточно времени, чтобы выработать изрядное презрение к себе. Однако проснулся он в более-менее нормальном состоянии. Он отдал должное своему похмелью, как это обычно делают мужчины, неодобрительно разглядывая в зеркале осунувшуюся физиономию с запекшимся брюзгливым ртом, но потом решил, что и в таком виде готов предстать перед окружающим миром. И он уж точно предстал перед Сэмом, который вошел с канистрой горячей воды, и даже извинился перед ним за свои выпады накануне.
– Я ниче т’кого не заметил, мистер Чарльз.
– У меня выдался довольно утомительный вечер, Сэм. Будь добр, принеси мне побольше чаю. Чертовски хочется пить.
Сэм ушел с тайной мыслью, что у хозяина есть еще что-то от черта. А Чарльз, пока совершал омовение и брился, поразмышлял о Чарльзе. Он явно не рожден быть распутником, но и надолго впадать в пессимизм и испытывать раскаяние он как-то не обучен. Разве сам мистер Фриман не сказал ему, что у него есть еще по меньшей мере два года для принятия решения о своем будущем? За два года много чего может произойти. Хотя Чарльз мысленно не произнес «может умереть дядя», идея носилась в воздухе. А плотские желания прошлой ночи напомнили ему о том, что вскоре он будет их удовлетворять законным образом. Пока же придется воздерживаться. А эта малышка… дети способны компенсировать жизненные невзгоды!