Он улыбнулся.
– А теперь покажи, что ты вышиваешь для своего тайного поклонника.
Она показала работу. Это был мешочек из голубого бархата для ручных часов. Такие мешочки викторианские джентльмены вешали у себя на туалетном столике и перед сном складывали в них свои брегеты. На кармашке вышито белое сердечко и на нем две буквы, Ч и Э, а на самом мешочке, золотой нитью, незаконченное двустишие, которое Чарльз прочел вслух.
– «Как только ты их заведешь»… а дальше?
– Сам догадайся.
Чарльз подумал, глядя на голубой мешочек.
– «Твою супругу бросит в дрожь»?
Она резким движением спрятала подарок.
– Теперь не скажу. Ты настоящий хам. – А «хамами» в те времена называли кондукторов омнибуса, которые славились своими шуточками ниже пояса.
– Он у хорошеньких невест не просит плату за проезд.
– Фальшивая лесть так же отвратительна, как и неуклюжие каламбуры.
– Ты просто восхитительна, моя дорогая, когда злишься.
– Тогда я тебя прощаю… а сама еще позлюсь.
Она слегка отвернулась, но при этом он продолжал обнимать ее за талию, и она отозвалась ответным пожатием. Немного помолчали. Он снова поцеловал ее руку.
– Завтра утром прогуляемся? Покажем всему миру, какие мы модные, скучающие любовники, что неопровержимо свидетельствует о том, что наш брак по расчету?
Она улыбнулась и, импульсивно показав вышитый кармашек, процитировала:
– «Как только ты их заведешь, мою любовь внутри найдешь».
– Ты моя прелесть.
Он задержал на ней взгляд, а затем достал из кармана и положил ей на колени червленую коробочку с пружинкой.
– Считай, что это цветы.
Она робко нажала на пружинку, и коробочка открылась. На багряной бархатной подушечке лежала элегантная швейцарская брошка, такой овал из мозаичных лепестков, а по краям чередующиеся жемчужинки и кусочки кораллов в золоте. Она потянулась к нему и запечатлела на его губах целомудренный поцелуй, потом положила головку ему на плечо, посмотрела на брошь и поцеловала ее.
Чарльз вспомнил строчку из фаллической песни и прошептал ей на ухо:
– Хочу, чтобы завтра сыграли мы свадьбу.
Подкладка простая: все, что случилось или могло случиться, хороший повод прочувствовать и поиронизировать. В общем, учись быть самим собой.
Чарльз сжал ее руку.
– Дорогая, я должен сделать маленькое признание. Оно касается несчастной женщины из «дома Марлборо».
Эрнестина слегка подобралась. Он ее удивил и даже немного позабавил.
– Неужели речь о бедной Трагедии?
Он улыбнулся.
– Боюсь, что ей пристало более вульгарное прозвище. – Он стиснул ее руку. – Все так глупо и тривиально. Дело было так. Во время одной из моих погонь за ускользающими иглокожими…
Вот, собственно, и конец истории. Уж не знаю, как сложилась судьба Сары, но она больше не беспокоила Чарльза, пусть даже какое-то время еще присутствовала в его памяти. Так часто бывает. Люди пропадают из виду, тонут в омуте повседневности.
Чарльз с Эрнестиной не жили долго и счастливо, хотя и проживали вместе. Он пережил ее на десять лет и честно оплакивал ее преждевременный уход. Они произвели на свет потомство… предположим, семерых детишек. Сэр Роберт усугубил оскорбление сердечной травмой: через десять месяцев после заключения брачных уз с Беллой Томкинс он стал отцом… и не одного, а сразу двух наследников. Эта пара близнецов роковым образом вынудила Чарльза заняться бизнесом. Поначалу он испытывал только скуку, но затем вошел во вкус. Таким образом, он лишил своих сыновей всякого выбора, а его внуки по сей день владеют гигантским магазином со всеми сопутствующими обстоятельствами.
Сэм и Мэри… но кого интересует биография прислуги? Поженились, расплодились и ушли из жизни в монотонном ритме, уготованном их породе.
Кто там еще? Доктор Гроган? Умер на девяносто первом году жизни. Поскольку тетушка Трантер тоже умерла, когда ей было хорошо за девяносто, то вот вам бесспорное доказательство целебности местного воздуха.
Впрочем, не для всех – миссис Поултни скончалась, не прошло и двух месяцев после возвращения Чарльза в Лайм. Счастлив заметить, что в данном случае мне хватает любопытства заглянуть в будущее… точнее, в ее посмертное существование. Одетая, как полагается, во все черное, она подъехала в своем ландо к царским вратам. Ее лакей – само собой, как в Древнем Египте, вся челядь последовала за ней на тот свет – спрыгнул с облучка и уважительно открыл ей дверцу. Миссис Поултни поднялась по ступенькам и, мысленно приготовившись сказать Создателю (когда они познакомятся поближе), что Его подручным следовало бы встречать важных персон, позвонила в колокольчик. Ей открыли не сразу.
– Мэм? – поинтересовался дворецкий.
– Я – миссис Поултни. Теперь я буду здесь жить. Пожалуйста, известите вашего Хозяина.
– Предвечного известили о вашей кончине, мэм. И ангелы уже пропели сотый псалом по такому случаю.
– Очень уместно и великодушно с Его стороны.
Знатная дама, подняв шлейф и приосанившись, уже была готова войти в величественный белый зал за спиной дворецкого, но тот загородил ей дорогу, да еще весьма вызывающе зазвенел связкой ключей.
– Эй, вы! Дайте пройти. С вами говорит миссис Поултни из Лайм-Риджиса.
– В прошлом из Лайм-Риджиса, мэм. А сейчас вас ждут довольно жаркие субтропики.
С этими словами хамоватый лакей захлопнул ворота у нее перед носом. Первая реакция миссис Поултни – убедиться в том, что домашние не слышали этой сцены. Но ее экипаж, который, как ей ранее показалось, отъехал к помещению для слуг, загадочным образом исчез. В сущности, исчезло все: дорога, ландшафт (чем-то напоминавший парадную аллею перед Виндзорским замком, как ни странно), все-все. Осталось пустое пространство… и, о ужас, всех пожирающее пространство. Ступенька за ступенькой, по которым миссис Поултни поднималась с такой величавостью, тоже исчезали. Три… две… одна. И вот уже под ногами не осталось ничего. Она отчетливо произнесла: «Это дело рук миссис Коттон», потом упала и понеслась, подпрыгивая, взлетая и переворачиваясь, как подстреленная ворона, туда, где ее ждал настоящий хозяин.
45
Во мне пророс тот самый, кто
Вдруг превратил меня в ничто!
А теперь, доведя повествование до вполне традиционного конца, я должен сделать признание: все, что я описал в последних двух главах, действительно имело место, вот только это произошло не совсем так, как вам могло показаться.
Я говорил ранее, что все мы поэты, хотя далеко не все пишут стихи; точно так же все мы романисты, то есть имеем обыкновение сочинять свое воображаемое будущее… впрочем, сегодня мы скорее склонны видеть себя в кино. Мы рисуем в уме гипотезы о том, как могли бы действовать и что с нами могло бы случиться, и эти романические или кинематографические предположения частенько оказывают куда больший эффект на наше реальное поведение, когда наше будущее становится настоящим, чем мы сами готовы признать.
Чарльз не был исключением, и то, что вы прочли на последних страницах, не произошло на самом деле, а было им нафантазировано по дороге из Лондона в Эксетер. Вряд ли он рассуждал в таких деталях и в такой же внятной повествовательной манере, и я не готов поручиться, что он проследил за посмертной судьбой миссис Поултни, прибегая к столь экстравагантным описаниям. Но он точно хотел послать ее к дьяволу, так что разница невелика.
А главное, он предчувствовал приближение финала, который ему совсем не нравился. Если последние две главы показались вам обрывистыми, негармоничными, перечеркивающими глубокий потенциал главного героя и уделяющими ему слишком малое внимание с учетом того, что с тех пор прошло почти сто двадцать пять лет, если вы заподозрили (для читателя обычное дело), что автор просто выдохся и сомнительным образом оборвал гонку, считая себя победителем, то не вините во всем меня, – все эти чувства и размышления присутствовали в сознании Чарльза. Он действительно полагал, что книга его жизни вот-вот оборвется самым убогим образом.
А его «я», внутреннее существо, прибегшее к таким скользким и надуманным причинам, чтобы отправить Сару во мрак забвения, никак не связано со мной; это всего лишь персонификация глубокого безразличия к материям – слишком враждебным, с точки зрения Чарльза, чтобы их отождествлять с «Богом», – которые злонамеренным образом качнули весы в сторону Эрнестины, и это движение вперед выглядело таким же неумолимым, как ход поезда, несшего его к конечной остановке.
Я не хитрил, утверждая, что в тот вечер, после лондонской эскапады, Чарльз «официально» решил вступить в брак (хотя, наверное, точнее было бы назвать это не решением, а реакцией), как он однажды «официально» решил принять духовный сан. Где я схитрил, так это при анализе эффекта, который на него оказало письмо из трех слов. Сплошные мучения, терзания, смятение. Чем дольше он о нем думал, тем больше этот фортель (только адрес) выглядел в духе Сары. Он отлично вписывался в ее поведение, выражаемое оксюморонами: заманивание – ускользание, изощренность – простота, гордость – нищенство, защита – нападение. Викторианство было эпохой многословия, непривычного и двусмысленного.
Но, главное, это оставляло Чарльзу возможность выбора, и пока одна его половина восставала, другая половина (и тут мы приближаемся к его тайне во время путешествия на запад) испытывала невероятное возбуждение от того, что выбор так близок. Не владея экзистенциальной терминологией, он тем не менее ощущал – вот она, обескураживающая свобода, то есть осознавал простой факт: я свободен и понимаю, какой это ужас.
Так что давайте отбросим гипотетическое будущее Сэма и вернемся в Эксетер и настоящее нашего героя. Итак, поезд останавливается, Сэм заглядывает в купе к своему хозяину.
– Мы здесь заночуем, сэр?
Чарльз встречается с ним взглядом, еще обдумывая решение, а затем поднимает глаза выше к обложному небу.