– Я думала, что никогда вас больше не увижу.
Он не мог признаться ей в том, насколько она близка к истине. Сара подняла глаза, а он тут же опустил взгляд. Начавшиеся в амбаре загадочные реакции-синкопы получили продолжение. Сердце у него колотилось, руки дрожали. Если он встретится с ней взглядом, ему конец. Он предпочел зажмуриться.
Молчание становилось гнетущим, как будто вот сейчас рухнет мост или завалится башня… эмоции зашкаливали, правда рвалась наружу. И тут вдруг каскадом посыпались угли в камине. Большинство осталось в пределах заграждения, но два куска выскочили наружу и упали на край одеяла, закрывавшего ее ноги. Сара поспешно его отдернула, а Чарльз опустился на колени и, выхватив из медного ведерка маленькую кочергу, быстро сгреб угольки с ковра. Одеяло все еще дымилось. Он сорвал его с ее колен, бросил на пол и стал затаптывать ногами. В комнате запахло паленой шерстью. Сара сняла одну ногу с табурета. Обе ноги были голые. Чарльз убедился, что одеяло больше не тлеет, и снова укрыл ей ноги. При этом он низко нагнулся. И тут она инстинктивно, но отчасти и осознанно, робко накрыла его руку своей. Он догадался, что на него смотрят. Убрать руку он не мог. Их взгляды встретились.
В ее глазах он прочитал благодарность, и былую печаль, и странную озабоченность, как будто от сознания того, что она причиняет ему боль. Но превыше всего – ожидание. При всей своей робости она ждала. Если бы на ее губах промелькнуло подобие улыбки, то, возможно, он бы вспомнил теорию доктора Грогана; но это лицо выражало лишь удивление и потерянность, свойственные и ему. Сколько они так друг на друга смотрели? Ему показалось, вечность, хотя на самом деле три-четыре секунды, не больше. В действие вступили руки. Подчиняясь какому-то загадочному вероисповеданию, их пальцы переплелись. Чарльз упал на одно колено и страстно притянул ее к себе. Их губы встретились с необузданной силой, испугавшей обоих. Она даже увернулась. Он стал покрывать ее щеки и глаза поцелуями. Его рука наконец-то трогала, гладила ее волосы, чувствуя под мягкой копной ее головку, а грудью он ощущал ее едва прикрытое тело. Он зарылся лицом в ее шею.
– Мы не должны… мы не должны… это безумие.
Но она прижала его голову к себе, и он застыл. Ему казалось, что он взлетел на огненных крыльях и несется в нежно обволакивающей воздушной среде. Он чувствовал себя то ли подростком, в кои-то веки свободным от школы, то ли узником, вдруг оказавшимся на зеленой лужайке, то ли парящим ястребом. Он поднял голову и пронзил ее взглядом. Они снова слились в поцелуе. Он так впился в ее губы, что стул под ней отъехал назад, и забинтованная нога упала с табурета. Сара дернулась от боли. Он посмотрел на ее ногу, потом на лицо с закрытыми глазами. Она отвернулась и уткнулась в спинку стула… можно было подумать, что он ее отталкивает, если бы не грудь, неуловимо тянувшаяся к нему, и не руки, судорожно сжимавшие его ладони. Тут он увидел дверь у нее за спиной, резко встал и через мгновение уже стоял у порога.
Спальня была погружена в темноту, если не считать слабой подсветки закатного солнца и уличных фонарей. Но просматривались серая кровать, рукомойник. Сара неуклюже встала, цепляясь за спинку стула и держа на весу больную ногу, при этом шаль соскользнула с одного плеча. Каждый отмечал про себя горящие глаза оппонента, в которых оба тонули. Сара сделала движение вперед и стала заваливаться, окончательно теряя шаль. Чарльз бросился навстречу и успел ее подхватить и обнять. От ее наготы его отделяла лишь тонкая фланель. Он впился в нее губами, как изголодавшийся мужчина, но не только сексуально, тут все бесконтрольно перемешалось в диком водовороте: нежность, авантюра, грех, безумие, животные чувства.
Когда он наконец оторвался от сладких губ, ее голова запрокинулась, как если бы она потеряла сознание. Он ее подхватил и понес в спальню, где бросил поперек кровати. Она лежала, точно в полузабытьи, откинув одну руку назад. Он схватил вторую руку и начал ее лихорадочно обцеловывать, пока та гладила его по лицу. Потом от нее оторвался и побежал в другую комнату, где стал срывать с себя одежду, как человек, готовый броситься в реку для спасения утопающего. От сюртука отлетела пуговица и покатилась в угол, но он даже не проводил ее взглядом. Жилетка, ботинки, носки, брюки, исподнее… жемчужная булавка, галстук. Глянув на входную дверь, он повернул ключ в замке. Босой, в одной длинной рубашке, вошел в спальню.
Сара несколько сменила позу, теперь она лежала на подушке, по-прежнему поверх одеяла, лицо сокрыто от посторонних глаз темной копной волос. Он на мгновение застыл с эрегированным членом, от которого топорщилась рубашка. Потом встал одним коленом на край узкой кровати, повалился на Сару и стал покрывать ее рот, глаза и горло жаркими поцелуями. Пассивно-покорное тело само прижималось к нему, а эти голые ножки… больше ждать он был не в силах. Чуть приподнявшись, он задрал ее ночную сорочку. Она развела ноги. Чувствуя приближение оргазма, он нащупал сокровенное местечко и ворвался туда с поспешной брутальностью. Она дернулась, как недавно, когда ее больная нога упала с табурета. Ему удалось сдержать инстинктивное сокращение, а она обвила его руками – теперь ты мой, навечно, об этом ты мог только мечтать, – и из него сразу хлынуло…
– Дорогая… моя дорогая… мой нежный ангел… Сара… о, Сара…
И вот уже он лежит неподвижно. С тех пор, как он вошел в спальню, миновало ровно полторы минуты.
47
Отвергни, как в аду сама Дидона
Изменника Энея – непреклонно,
И будь одна в том мире, навсегда.
Тишина.
Они лежали, словно парализованные содеянным. Застывшие во грехе, оцепеневшие от восторга. Чарльз напоминал город, на который с безоблачного неба упала атомная бомба; вместо посткоитальной грусти – сиюминутный всеобъемлющий ужас. Принципы, будущее, вера, благородные помыслы – все сровняли с землей. Но он-то выжил, сохранил свою драгоценную жизнь, последний из смертных, один-одинешенек… и чувство вины радиоактивным излучением уже проникало внутрь через нервные окончания и кровеносные сосуды. Из далекой зыбкой тени на него скорбно взирала Эрнестина… мистер Фриман отвесил ему пощечину… два каменных изваяния, застывшие в своей праведности, чего-то ждущие.
Он освободил Сару от гнета собственного тела и перевернулся на спину, после чего она смогла к нему прижаться и положить голову ему на плечо. Он глядел в потолок. Влип, это ж надо так влипнуть!
Он слегка прижал ее к себе. Она робко протянула руку и обняла его. Дождь прекратился. Где-то под окном прозвучали тяжелые размеренные шаги. Полицейский, скорее всего. Представитель закона.
– Я хуже, чем Варгенн, – сказал Чарльз.
Вместо ответа она стиснула руку Чарльза, словно ему возражая и одновременно его успокаивая. Но в нем заговорил мужчина.
– Что теперь с нами будет?
– Я дальше этой минуты не заглядываю.
Он стиснул ее плечо, поцеловал в лоб и снова уставился в потолок. Какая же она еще юная, какая потрясенная.
– Я должен разорвать помолвку.
– Я ничего от вас не прошу. И не могу просить. Это я виновата.
– Вы меня предупреждали. Я сам во всем виноват. Я знал, на что иду… и сознательно закрывал глаза. Я забыл о своих обязательствах.
– Я так этого хотела, – прошептала она. И печально повторила: – Я так этого хотела.
Он гладил ее по волосам. Они, как вуаль, закрывали лицо.
– Сара… какое чудесное имя.
Она промолчала, а он продолжал гладить ее по волосам, как ребенка. Но мысли его были далеко. И, словно угадав, она заговорила:
– Я знаю, что вы не можете на мне жениться.
– Я должен. Я хочу. Если я этого не сделаю, то не смогу смотреть себе в глаза.
– Я плохая. Я давно мечтала о таком дне. Я недостойна быть вашей женой.
– Моя дорогая…
– Ваше положение в обществе, ваши друзья, ваша… я знаю, она вас любит. Я это чувствую.
– Но я ее больше не люблю!
Она дала этому выплеску раствориться в тишине.
– Она вас достойна. А я – нет.
Наконец он отнесся к ее словам всерьез. Он повернул ее лицом к себе, и они встретились скорбными взглядами в сумеречном свете из окна. В его глазах застыл ужас, а в ее сквозили улыбка и покой.
– Вы же не хотите, чтобы я ушел… как будто между нами ничего не случилось?
Она не ответила, но он все прочел по ее глазам. Он приподнялся на одном локте.
– Вы не можете мне все прощать. И ни о чем не просить.
Она откинулась на подушку, устремив взгляд в смутное будущее.
– Почему нет, если я вас люблю?
Он прижал ее к себе. От мысли о такой жертвенности у него навернулись слезы. Как же они с Гроганом были к ней несправедливы! Да она благороднее любого из них.
Чарльз испытывал презрение к мужскому полу: банальному, легковерному, эгоистичному. Но, поскольку он сам к нему принадлежал, в голове промелькнула характерная подлая мыслишка: а что, если это его прощальная ходка, последний грешок молодости? Впрочем, он тотчас ощутил себя убийцей, оправданным из-за какой-то технической ошибки следствия. Да, он может выйти из здания суда на свободу, но чувство вины он будет носить в своем сердце до конца дней.
– Я сам для себя загадка.
– Мне это знакомо. А все потому, что мы согрешили и не можем поверить. – Она обращалась в непроглядную ночь. – Я желаю одного: чтобы вы были счастливы. Теперь, когда я знаю, что был такой день и вы меня любили… я выдержу все… кроме мысли о вашей смерти.
Он снова приподнялся на локте и поглядел на нее сверху. Этот огонек в глазах от глубинного познания мужчины… духовный или психологический ответ на сугубо физическое познание ее как женщины. Он наклонился и поцеловал ее из куда более чистой любви, чем та, что ранее вспыхнула от страстных поцелуев и передалась его лону. Чарльз был истинным викторианцем. Он отказывался верить, что трезвомыслящая женщина готова быть сосудом для мужской похоти и даже испытывать от этого радость. Один раз он уже непростительно злоупотребил ее любовью; больше такое не должно повториться. Да и время… давно пора! Он сел на постели.